Теперь уже стемнело и стало очень холодно. Хотя можно было найти костер, чтобы посидеть у него в компании. Косячков с травкой там было хоть завались. На душе было приятно. Тут и там проводили ритуалы сожжения призывных повесток. Постоянные песнопения и перебранки солдат, бродящие повсюду чернорабочие с ломтями хлеба и колбасы, пивом и пепси-колой. И все-таки я уже утомлен всей этой суматохой. Похоже, что мое присутствие тут (пусть и никем из них незамеченное) лишь портит им этот, так сказать, «праздник жизни».
Но тут, среди ночного холода в тени этих огромных черных нависающих стен Пентагона начинает настойчиво заявлять о себе хоть и весьма поредевшая, но охваченная все более нарастающим духом неповиновения группа парней помоложе. Эти ребята не очень-то учтивы, а многие из них явно не подарки, ибо порывы переменного ветра, пахнущие слезоточивым газом, прозрачно намекают на их скрытые от глаз стычки с охраной, как и сопутствующие им отдаленные вопли. Их манеры не назовешь прекрасными, ведь им приходится пройти через многие уровни не особо цивилизованного, если не сказать, черствого, к себе отношения, чтобы доказать как себе, так и этой охране особую ценность этого мероприятия, или, так сказать, его истинную суть. И да, братаны, война – это фуфло, такое же как и американский империализм, а я чувствую неотвратимое приближение морального экстаза. И вот, с наступлением этих поздних часов вечера, может даже, полночи, когда уже разошлись многие пожилые люди, как и репортеры со своими камерами, тут то и рождается это стихийное сообщество, состоящее из закоренелых квакеров, леворадикалов, новых парней и девиц (фанатов нового образа жизни), а также одного трусоватого авантюриста, который только что, подкравшись, оказался в передних рядах участников перебранки, чтобы просто поучаствовать в происходящем. И вдруг он понимает, что заперт там рука об руку с реальными нынешними людьми, сидящими, взявшись за руки, в тесном бездеятельном ряду, к которому приближаются отполированные до блеска солдатские сапоги, отполированные до блеска дубинки и отполированная до блеска латунь шлемов, чтобы совершить прорыв сквозь нашу живую цепь. Этот многошлемный монстр, принадлежащий нашей родной стране, намерен прорваться сквозь нашу плоть своими сапогами, дубинками и оружейными прикладами, прорваться сквозь нашу патологическую непокорность, сквозь нашу пущенную им кровь. Наша страна! И он лупит нас, руками, ногами и дубинками – высоко подними дубинку и резко опусти её, доводи удар, держи голову опущенной, помни о резком движении запястья, завершай замах, высоко подними и резко опусти, представь себе канавку в воздухе, канавку в канавке, следи взглядом за мячом, следи за яйцами, за шмоньками, за точкой на черепе, вверх-вниз, вкладывай в удар всё тело, вкладывай в замах всё, что у тебя есть, начиная от пальцев ног, вверх-вниз, разворачивайся, поднимай повыше, опускай посильнее, как можно сильнее, как можно сильнее: ДОВОДИ УДАР!
Дэниел отведал собственной крови. Это было субботней ночью в Пентагоне. Он также проглотил осколки своих зубов. А потом в эту субботнюю ночь в Пентагоне его подняли за руки-ноги и забрали в полицию.
А сейчас я расскажу о том, как один парень, оказавшись в огромной камере вместе с крупной группой своих повязанных собратьев, не смог ни подружиться с этими побитыми, но радостными сокамерниками, ни как-то озаботиться слухом о том, что якобы Арти Стернлихте, всех их переплюнув, угодил в больницу, ни хотя бы проникнуться духом песнопения их хора из семидесяти шести щербатых ртов и засохших окровавленных повязок на головах. Увы, он сидит в углу, не имея возможности вытянуться во весь рост, спазм опасливости подгибает ему позвоночник, пальцы врезаются в ладони, колени поджимаются к груди, а голова – к коленям. Он не способен находиться в таких заведениях. Слишком уж сильно он с ними знаком, отлично понимая разницу между ними и своим домом. Он не способен переносить эти заведения с помощью своего бесшабашного мужества. Слишком уж он нетерпим к их спертому воздуху, касающемуся его кожи, к их ночной тьме, щекочущей ему уши. Он истекает холодным потом предчувствия своих дальнейших мрачных перспектив, полностью осознав теперь, что значит «поучаствовать в происходящем». В эту ночь, одну-единственную ночь в камере, он отпотел за каждую минуту и секунду всего этого прерванного десятидневного вояжа стоимостью 25 баксов –
«НЕ ВИНОВЕН Я, ПОВЕРЬТЕ! Взгляд его подобно мухе ползает по стене вверх-вниз, словно бы оценивая зазоры между прутьями решеток, а он при этом размышляет о бесконечные отголоски каждого мгновения этого времени, проживая это время отдельными мгновениями и обсуждая каждое мгновение как его тему. Структура, лексика и метафора с ней, со Старфиш, моей молчаливой девочкой-Старфиш.
На следующее утро я заплатил штраф и меня отпустили. Это был ещё один прекрасный день. Я вернулся в Вашингтон, нашел машину и поехал в район старых американских домов, где обнаружил свою жену в тихой белой комнате тихого американского дома. Филлис тут же начала плакать. Мой правый глаз был закрыт. Губы были покрыты коркой и опухли, и я не мог широко открыть рот, чтобы есть. Мне было больно дышать, но я обнаружил, что могу немного облегчить боль, прижимая руки к ребрам. Кровь засохла по всей моей рубашке.
Я не хотел, чтобы она продолжала говорить бесконечно. – Послушай, – сказал я, стараясь не свистеть сквозь зубы. – Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Ничего особенного не произошло. Сейчас быть революционером намного проще, чем раньше.
Книга четвёртая. Рождество
Начало декабря
Дэниел Айзексон поднялся на борт лайнера Боинг-707 авиакомпании «Америкен-Эйрлайнз» рейсом до Лос-Анджелеса. Он был одет в свою флисовую куртку, «тюремные» рубаху со штанами и сандалии. Лицо его заросло густой бородой, длинные патлы его волос были обузданы краснотканной головной повязкой, а стальная оправа его очков поблескивала. Его крупные белые зубы сверкали, а пальцы ног, и без того весьма большие, в этих сандалиях казались просто громадными, грубыми, с выпуклыми костяшками и толстыми желтыми, неухоженными ногтями. Он пошевелил этим своим замерзшим огромным пальцем ноги в ответ на взгляд любопытной дамочки, сидевшей рядом с ним через проход, которая затем, подняв на него глаза, покраснела и отвернулась.
Многие из его соседних пассажиров явно полагали, что Дэниел был здесь, чтобы угнать этот самолёт, и он стал прикидывать свои шансы на это. Двое бизнесменов поспорили насчет длины его волос. Стюардесса с трудом сдерживала улыбку, когда вручала ему ленч-меню, хотя на деле он, похоже, бесил её. Впрочем, она все равно бросила на него свой отработанный услужливый взгляд.
После ленча из нарезки стейка, зеленого горошка и яблочного пирога Дэниел получил от стюардессы пластиковый пакет с чем-то вроде стетоскопа, за пользование которым его Фонд заплатил один доллар. Он предназначен, чтобы слушать фантастическую озвучку фильма «Шпион, пришедший с холода» с актером Ричардом Бёртоном в главной роли. Бёртон, английский разведчик, или шпион, становится жертвой манипуляций и в конце концов предательства со стороны начальства в хитроумном плане, призванном защитить некого двойного агента в Восточной Германии. Его невинная подруга (актриса Клэр Блум) погибает на Берлинской стене, и Бёртон решает умереть вместе с ней, вставая на её защиту. Жизнь никогда не бывает так тщательно организована, но этому фильму следует отдать должное за его реализм. Он снят в черно-белом качестве, что всегда является признаком искренности. Бёртон в фильме ходит повсюду как мужик с реалистичной кучей дерьма в штанах. Да и сама «стена», с этими её сторожевыми постами, полосатыми воротами и прожекторами, очень правдоподобна. Но можно ли считать это реализмом, если показывать Берлинскую стену как обычную стену? Ведь Берлинская стена – это не просто стена. Это – шов соединяющий мир. Весь земной шар заключен в свинцовую оболочку, скрепленную заклепками, болтами, проволокой, плотно зафиксированную и снабженную шипами как гигантская булава. Внутри этой оболочки пустота. Иногда эта раскаленная свинцово-стальная оболочка расширяется и трескается от жара солнца, и по таким швам, один из которых называется Берлинской стеной, временно появляется промежуток или трещина, достаточно большая, чтобы в неё мог провалиться человек. В мире, разделенном на две полусферы, радикал имеет право выбора одной из них, а это и есть радикальный выбор. Полусферы этого мира подобны двум полушариям шизофренического мозга Менглебурга и однажды мои родители провалились в один из его разошедшихся швов, после чего полусферы мира схлопнулись, поглотив их.
