Парк был безлюден. Колючий ветер дул сквозь голые деревья, а стаи листьев кружились вокруг наших ног и липли к коленям. Пыль щипала мне глаза. Мы отворачивались от ветра и, закрывая глаза руками, кружа, и виляя, пробивались к своему дому.
Вот некоторые наши предатели: Генерал Бенедикт Арнолд, само собой, вместе со своей женой Пегги; генерал Чарльз Ли, доверенный помощник президента Вашингтона; вице-президент Бэрр, его дочь, зять и дважды предатель Уилкерсон. Также федералисты, фамилии которых слишком известны, чтобы их называть, которые тайно оказывали британцам помощь и поддержку и вступали с ними в переговоры, рассчитанные на федералистский переворот после победы британцев. Генерал Роберт Э. Ли также подходит под определение предателя, как и мормоны, которые развязали войну против правительства США. Примеров предостаточно. Но историки ранней Америки умалчивают об архетипическом предателе и искусном диверсанте Эдгаре По, который протер в пергаменте шель и позволил мраку хлынуть через неё. Вот как он это сделал: сначала пролил несколько капель виски прямо под преамбулой Конституции. К этому он добавил кровь своей тринадцатилетней кузины Вирджинии, на которой он женился и у которой шла кровь горлом. Он размешал эти жидкости в небольшой эллиптически сдавленной кружке с помощью вырванного зуба мертвой Лигейи. Затем добавил немного вороньего помета. От Конституции исходил слабый, но резкий запах; струйка дыма вспыхнула и быстро окрасилась в горчично-жёлтый цвет. Когда По задул его через образовавшееся отверстие в пергаменте, то из его глубин вырвался мрак, который продолжает выливаться из этого маленького отверстия все эти годы, непрестанно изливая как гарь, смог или ядовитое сияние двигателей внутреннего сгорания свои тёмные адские газы на Бережливость, Добродетель, Разум, Естественный Закон и Права Человека. Это был По, а не те другие. Он, и только он. Это По погубил нас, этот вопль улыбающегося лица Америки.
Стоя на веранде мы заглядывали в наши окна. Серебристый свет отражался на наши лица, серебристое небо неслось над школьным двором. Серебристое небо мчалось по нашим глазам, по нашему дом. Ветер усилился и прижал нас к окнам. Постепенно ветер с закопченных холмов многоквартирок на западе пронёс над школьным двором последние корпускулы дневного света, который соединили оконное стекло с комнатой: Гостиная была пуста. Стены были залиты пятнами серого света. Половые доски были голыми. Комната была пуста. На окне не было штор. Дом был пуст. Я подошёл к другому окну веранды. Комната была пуста. Голые стены, голый пол. Я попробовал дверь, она была заперта. Я сбежал по ступенькам крыльца, обошел дом и оказался на дворовой дорожке. Я постучал в дверь подвала Уильямса. Я приложил ухо к двери. Я поднялся, чтобы посмотреть в окно подвальной двери. В темноте я увидел свет собственных глаз. Дверь была заперта. Я обежал дом сзади. Обежал дом спереди. Заглянул в окно на веранде. Из дома не доносилось ни звука. Слышен был только ветер. Сьюзен стояла в центре веранды как буква А, под её ногой расползалось тёмное пятно. Я онемел от холода. Моё лицо жгло, руки жгло. Мы наблюдали, как пятно расползалось на деревянной веранде во все стороны вокруг ботинка Сьюзен.
По словам Эванса, исследователи в Новой Зеландии сообщают, что у них комариные самцы садятся на плавающие куколки самок и, прорывая их своими фаллосами, спариваются с ними ещё до того, как они успевают вылупиться.
Эшер держал каждого из нас под мышкой, огромными ладонями прижав нас к своим бокам в пухлый ворс своего пальто. Мы шли по Тремонт-авеню. Моя кожаная охотничья шапка-ушанка съехала набок под пальто Эшера. Он не чувствовал своей силы. Лицо Сьюзен покраснело от холода. Мы смотрели друг на друга через пояс Эшера. – Маманой [Мама моя], – сказал Эшер со вздохом. – Если бы вы, дети, только знали, что вы со мной делаете. Я не могу рассказать об этом вашим родителям. Но как я могу им не рассказать? Что мне делать? Что я могу поделать? Я этого не переживу.
Было воскресенье. Автотрафик на Тремонт-авеню был неплотным. На стадионе Поло-Граундс команда «Джайентс» играла с командой «Питтсбург-Стилерс». Один парень из Приюта пошёл на игру со своим дядей, но Эшер пришёл к нам для того лишь, чтобы погулять с нами. За «Джайентс» играл Чарли Конерли, а за «Стилерс» – Бобби Лейн.
В наших руках были подарки Эшера: пластиковые оранжевые тыквенные фонари и чёрные картонные скелеты с белыми костями, крепящиеся на коленях, тазу и плечах металлическими скобами.
– Что я могу вам сказать, – сказал Эшер. – Некоторые люди разъединены. Миру не хватает цивилизации. Люди не почитают Бога. Вы всего лишь дети, вы не можете этого понять и это естественно. На вашем месте я бы тоже убежал. Слава богу, я знал, где вас искать. О, дети мои. Что мне вам сказать? Скоро, скоро мы предстанем перед судом. Мы получим наше правосудие.
Книга третья. Морская звезда.
Избранная мною тишина поет мне.
Надзиратель видит, как он бродит по своей камере, как вздымается его рука, а палец тычет куда-то. Иногда его пантомима извлекает какой-то звук – что-то вроде выброса порции душевной боли – хотя дикция его невнятна.
Он якшается с Большим Биллом Хейвудом, Дебсом, Муни, и Биллингсом – всеми этими бойцами из бригады «Скоттсборо-Бойз». Их звездный статус освещает стены, сжигая их унижение. Камера у Дебса огромна как мир. Хотя официальное начальство этого никогда не узнает. Свойства стали и камня подчиняются лишь моральным законам.
Да и сама смерть уже не та, чем казалась раньше. Правящий класс, приговаривая к смерти тех, кого боится, обнаруживает, что даже мервые они продолжают жить. Такой вот парадокс. Мама Ладлоу жива. Джо Хилл жив. Криспус Аттакс жив. Даже Лео Фрэнк жив. Почему я вспомнил о Фрэнке, болтающемся на своем дереве в Джорджии? Прости, Фрэнк. Те двое итальянцев говорят, шевелятся, улыбаются и вскидывают свои кулаки из глубин исторической памяти. Я для них товарищ, поэтому они говорят со мной. Один из них, Сакко, высказывает мне свое мнение.
Сократ был предан суду, который признал его виновным и приговорил к смерти посредством принятия яда цикуты. Подобным образом его гонители обрекли его на бессмертие, а себя, как и всех остальных гонителей, – на реальную смерть и полное забвение.
Иисус Христос был предан суду, который признал его виновным и приговорил к пыткам и казни. Но если бы его не осудили и не казнили, то не выжило бы и его учение. Ведь сами христиане прославляют факт его казни своей верой в его воскрешение: В воображении сотен последующих поколений он возродился и по-прежнему живет среди них. Хотя при этом, конечно же, опускается вопрос, как его изначально абсолютно иудейские идеи были затем извращены институтами, выступавшими от его имени.
Разница между Сократом и Христосом заключается в том, что во имя Сократа никто и никогда не был казнен. А все потому, что идеи Сократа никогда не стали законом.
Закон, во имя кого бы его ни приняли, защищает привилегии. Я говорю здесь о законе любого государства, не достигшего уровня социализма. Единственным признаком авторитета закона является его способность обеспечить его соблюдение. Эта способность проявляется в судебном процессе. Закон невозможен без суда, который служит оружием закона. Оружием суда служит наказание: нельзя судить подсудимого, не имея полномочий на его наказание. Приговор суда, впитавший в себя всю порочность и лицемерное самомнение закона, является лезвием его оружия, невероятно острым лезвием. И все же род людской находит в агонии приговоренного что-то притягательное. Ведь это же закон, настоящий закон, превозмочь который не в силах даже власть имущие – он настолько же неизменен и непреложен, как закон физики.
Исходя из этого, серьезно вникая в суть своего судебного процесса, леворадикал лишь даром тратит свои силы. Если суд признает его виновным, то это значит, власть имущие решили, что он для них неприемлем. Если же суд признает его невиновным, то это значит, власть имущие решили, что он для них неопасен. То есть для леворадикала бессмысленно доказывать свою невиновность, ибо решение суда совершенно от него не зависит. Его же дело отстаивать свои идеи.
