Каждые несколько минут ей приходится останавливаться и стаскивать носки с пяток; её белые хлопковые носки сползают в туфли, и ей приходится их натягивать.

Впереди надземная линия метро Третья авеню пересекает Тремонт авеню, оставляя за собой темный туннель, предвестник больших расстояний. В этой темноте чёрных стальных балок, дрожащих под грохотом поездов, зелёный сигнал светофора светит прохладно и ярко. Под лестницей, ведущей к поездам, уютно устроился газетный киоск. Запах хот-догов, сочной фруктовой жевательной резинки и попкорна. Намек на то, что ты заблудился в городе.

Спрашивать дорогу у прохожих не вариант, поскольку никто не вызывает большего сочувствия, чем заблудившиеся дети, и люди такого не забывают. Это было бы равносильно тому, что оставлять за собой шлейф из хлебных крошек. Хуже того, они будут брать тебя за руку, а, значит, ты в плену. В итоге, охваченный тупой паникой, ты шагаешь, надеясь лишь на то, что выбрал верное направление, высматривая какие-то знаки, напрягая всю свою интуицию, и притворяясь, что знаешь, куда идёшь, а потом уверенно переходишь улицу и сворачиваешь налево.

– Долго ещё? Когда уже мы придем?

– Помолчи.

– Скоро?

– Скоро. Просто молчи.

Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке, отпечаток которой останется со мной навсегда. Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке, которая отдана мне и никто не отберет её. Эта маленькая тёплая ладошка в моей руке. Через каждые несколько шагов сквозь шум автотрафика и городской суеты я слышу тихие шипящие звуки «ш-ш», напоминающие звуковые сигналы от дверного проёма – что-то вроде радиопомех какой-то тайной радиостанции. А я всегда начеку в отношении тайных сигналов. Но оказывается, что это Сьюзен хнычет мне в ухо, сопровождая нашу ходьбу вдохами своего сопливого носика, периодически вытирая лицо рукавом.

– Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Я иду слишком быстро?

– Да.

Я оглядываюсь проверить, нет ли за нами хвоста. Мы сворачиваем с шумной авеню и идём по улице многоквартирников Восточного Бронкса. Это бедный район. Иногда мы проходим мимо мелких домов с верандами и асфальтовыми сайдингом в точности как у нас. Вроде бы, никто за нами не идёт. Я сбавляю шаг, но мы не останавливаемся. Дети глазеют на нас со своих веранд и дверных проемов. Я не могу уже притворяться, что просто прохожу мимо. Во мне просыпается чувство к Приюту. Я думаю о обеде, о его субботних сосисках. Ностальгия. В груди лёгкое покалывание тоски по дому. Как же так? Неужто чувства так неразборчивы?

Мне начинает казаться, что за нами следует образ Тормозёнка, лежащего на своей койке. Мне становится стыдно за мои приколы над ним. Они были подлыми. Он понимал, что я над ним насмехаюсь. Он понимал, что я делаю. Я чувствую себя ужасно. Я чувствую тошноту, охватывающую предателя. Иногда при определённом освещении идиотская мина на его лице в раз стиралась и тогда его лицо становилось миловидным. Я видел, что он красив и умен. Я боялся и глянуть на него, чтоб не сглазить, так я был восхищен им. Если бы я остался в Приюте, я бы позаботился о нём и даже защитил его от пародий. А как здорово он бил по мячу и прыгал. Боюсь, что даже Рой ему не ровня.

Днем Дэниел и Сьюзен пришли к площадке на Батгейт-авеню между 173-й улицей и Клермонт-паркуэй, где располагался открытый рынок с фруктовыми и овощными ларьками и тележками уличных торговцев, стоявших у тротуарных бордюров. Тротуары кишели покупателями, а торговцы в длинных белых фартуках поверх пальто выкрикивали цены прохожим. С лотков поднимались пирамиды из яблок и тёмного винограда, апельсинов и тыкв. Цены были написаны на коричневых бумажных пакетах, насаженных на деревянные планки. «Два фунта по девятнадцать центов! Шесть – по тридцать три! Свежий! Сладкий! Сочный!» Бушели зелёного перца. Коробки с пучками моркови, зеленые вершки которой отрезается после покупки. Финики насыпают в пакет металлическим совком. Индийские орехи. Леденцовая карамель. Они стояли перед открытой лавкой «Аппетит», завлекающей покупателя пластинами семги, банками с солеными огурцами, лотками с орехами и селедкой в масле. Кто следующий? Сколько вам, леди! Женщины проталкивались мимо них с сумками, ломившимися покупками. Запах теплого свежего хлеба плыл из белой пекарни. Дверь морозильной камеры мясной лавки захлопнулась с громким лязгом. А здесь, с опилками на полу, был магазин, точь-в-точь как «Рыбный маркет Ирвинга», с живой рыбой, плавающей в аквариуме и ждущей, когда скалка Ирвинга оглушит их прямо перед тем, как нож отрежет им головы. «Сколько вам, леди!» Ну а вдоль тротуарных бордюров стояли тележки с галантереей, пуговицами и нитками, ассортиментом дамского белья, обувью с мелкими заводскими недочетами (ботинками и кроссовками, связанных их шнурками) и наконец с бананами, лишь бананами, то есть целая тележка бананов, а её торговец – спец по бананам. При таком количестве этих бананов ему приходилось продавать их дешевле, чем соседу. «Сколько вам, леди!» «Так они же гнилые», говорит дама своей подруге. И повсюду стоит крик жизни и торговли, а также запах апельсинов, теплого хлеба, рыбы и дешевой новой обуви. Машины медленно пробивались по узкой улочке. Матери и дети с криками снуют туда и обратно между улицей и пожарными лестницам. Со Сьюзен на буксире Дэниел медленно дрейфовал в водовороте покупателей. То и дело его таранят груженные сумки с покупками. Старики отталкивают его со своего пути. Это был опасный переход, но сердце его воспрянуло, поскольку он узнал Батгейт-авеню и знал её местонахождение. Об этом рынке его родители отзывались с одобрением, сожалея лишь о том, что туда слишком далеко ходить за покупками ежедневно. Но продуты там была лучшими, а цены – самыми низкими, а посему в особых случаях, например, когда Миндиш отвозил их туда на своём старом Крайслере, Айзексоны закупались на щедрых рынках Батгейт-авеню. Шопинг здесь был настоящим искусством. Удовольствие доставляли и собственные суждения, и покупки. Дэниел также знал, что, выйдя на Клермонт-авеню, он увидит холмы Клермонт-парка, и что, поднявшись по ступенькам от Вебстер-авеню в Клермонт-парк, он неизбежно окажется на Уикс-авеню всего в двух кварталах от своего дома.

– Мы скоро будем дома, Сьюзен.

Он знал, что она голодна и подумывал о том, чтобы украсть какой-то еды, заметив на рынке двоих разных детей, ворующих фрукты, но не решился. Его не смущало, что его постоянно толкают в толпе, поскольку чувствовал себя там практически полным невидимкой. Ведь никому бы не пришло в голову, что они со Сьюзен были там сами, а не с каким-то взрослым, идущим сразу перед или сразу за ними. А вот если он что-то украдет и его поймают, то тогда он перестанет быть невидимкой. – Скоро будем дома, – бросил он ей через плечо.

А теперь расскажем о том последнем и наиболее устрашающем и опасном участке их путешествия. Клэрмонт-авеню была широкой и небезопасной автомагистралью. Затем нужно было перейти Уэбстер-стрит – каверзную улицу удвоенной ширины с двусторонним движением трамваев, автобусов и остальных автомобилей, светофоры которой, похоже, не давали пешеходам шанса перейти её. Судя по всему, переход этой улицы вообще не предусматривался. К тому же, особенно учитывая крутые стены парка на её другой стороне, здесь образовывалось открытое пространство без всякой защиты от солнца, а в городах подобные зоны были весьма опасны для голов и плеч пешеходов. Перейдя на другую сторону Уэбстер-авеню и поднимаясь по ступеням крутой каменной лестницы, ведущей ко входу в парк, я вдруг ощутил крайнюю рискованность своих действий. Ведь мы уже были измождены. Кроме того, теперь, когда мы, миновав дебри Восточного Бронкса, начали всходить на холмы Клермонта, я вспомнил о «Бруки» – банде отморозков из Восточного Бронкса, которые как ураган слетали с Брук-авеню и нападали на более нежные, хоть и вряд ли более богатые районы вокруг этого парка. Эти бандиты не жалели даже маленьких детей – избивали, резали и грабили их, отнимая у них деньги. Чем ближе мы подходили к нашему району, тем страшнее нам становилось. Сьюзен начала плакать, истекая слезами и соплями. Ей хотелось сесть на скамейку и отдохнуть. Ей хотелось подтянуть носки, которые затерялись где-то в её ботинках, натирая ей пятки.