– Этот коллаж великолепен! – восторгается журналистка.
– Ты слышишь это? – обращается Стернлихт к своей подружке. Оказывается, что она – художница.
Журналистка и впрямь впечатлена. – Ты просто фантастична! Сколько времени ушло на его создание?
– Ну, вообще-то, я ещё не завершила его, – отвечает ей подружка Стернлихта. – Я все ещё продолжаю этот, как бы, фестиваль коллекционирования, и когда у меня скапливается много вещей, то я их туда наклеиваю. Мало того, под верхними предметами есть ещё те, которых даже не видно. Я уже подумываю о том, чтобы заклеить этим всё тут, в смысле, весь дом. Понимаешь? – Она берет со стола в углу горсть вырезок и фотографий, после чего выпускает их из рук сквозь пальцы и они, порхая и кружа в воздухе, разлетаются по всей комнате. Все снова ржут.
– Ты очень легкомысленно относишься к своей работе, – говорит журналистка, – но, мне кажется, это свидетельствует о безмерном таланте. Ты когда-нибудь проходила формальное обучение?
– Знаешь ли, – девушка, глядя на Стернлихта, начинает смеяться, – на самом деле, если кто-то и заслуживает похвалы за моё искусство, так это мистер Магрудер.
Стернлихт взрывается хохотом.
– Мистер Магрудер – это наш арендодатель, и я, как бы, с этого и начинала. Просто чтобы заделать дыры в стене. Бумага – это же очень классный утеплитель.
Стернлихт падает на матрас, затягивает подружку к себе на колени, и они, хохоча, тискаются. Фотограф их снимает.
– Она не прикалывается, – говорит Стернлихт. – Знаешь, как здесь холодно зимой? Ведь все революции начинаются с арендаторов. Они начинаются с того, что жильцы отмораживают себе задницы зимой.
– Нет, этот коллаж великолепен, – настаивает журналистка, глядя на стену. – У него должно быть название. Как ты его назовёшь?
Арти Стернлихт и его подружка смотрят друг другу в глаза. Они отвечают в унисон, а их друзья подхватывают: «РАНЬШЕ БЫЛО ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ!»
Журналистка смотрит на фотографа и становится понятно, что она нашла свою наводку и статья напишется сама собой. Все довольны.
СТЕРНЛИХТ ТАРАТОРИТ
Он быстро тараторит своим скрипучим голосом, который трогательно ломается на концовках. Причем, когда он тараторит, он ещё и мечется вокруг, жестами изображая сказанное.
– Ты сказала, что «Движение за мир» не может стерпеть нас. Ладно. Я пошёл на собрание их коалиции в пригороде, чтобы запланировать общий съезд в следующем году? А там были эти молодчики из партии «Новые левые», которые якобы знают свое дело. Ты бы только послушала, какую они там несли пургу: «Демократия прямого участия. Кооптирование. Реструктуризация. Контринституционализм.» Блин, да это же не слова, а суррогаты живых понятий. Я встал и заявил им: «Что за хрень вы все тут несёте? Какие нахрен резолюции и комитеты? Что это за срань, блин? В смысле, вам что, блин, для своего кооптирования (т.е. самопополнения) нужна ещё какая-то организация? Вы что, сами не способны пополнить свои ряды? Видите этот стул? Это стул, блин!» Тут я разбиваю этот гребаный стул вдребезги – швыряю его на пол и топчу его ногами, и я реально разношу этот чёртов стул в хлам. И всё это время я ору им: «Смотрите, как Стернлихт ломает стул! Я ломаю этот стул! И я хватаю в руку его обломок. Давайте поимеем их. Давайте врежем им. Давайте разнесём этот их Пентагон! Революционер – это тот, кто творит революцию. Хотите сидеть здесь и гонять лысого – давайте, но не называйте это революцией». Ну, короче, я поднял там конкретную бучу! Это был реальный кайф! Все просто взбеленились и весь этот сходняк ожил. Нужно покончить со всем, что меньше революции. Нужно положить конец теоритизациям о ней, мечтам о ней, ожиданиям, подготовкам к ней, демонстрациям за неё. Всё, что меньше, чем быть ею, и, следовательно, не ею, и, следовательно, никогда ею не станет. Революция происходит. Она идет прямо сейчас! Она – это новшество на земле. Новое создание. Новое сознание! Она – это я! Я – революция!
– Но ведь даже у Фиделя Кастро есть какой-то план, – говорит журналистка. Её замечание встречено гробовой тишиной. Стернлихт оглядывается на своих друзей, сидящих в углу. Один из них, толстяк с густой бородой, говорит: – А ведь и правда, мистер Стернлихт. И что вы на это скажете? – Все они дружно заржали, а журналистка покраснела.
– Нет уж, послушай, – говорит Арти, разводя руками. – Это законный вопрос. Ладно. На Кубе они, как бы, познают, что такое революция, прямо по ходу её осуществления. Они же отряд бесшабашных партизан, действующих методом тыка – сначала пробуют что-то, потом смотрят на результат. Если что-то не получается, то они меняют метод. Но, пусть даже у Фиделя был какой-то план. Урок этого для нас не в том, что наша революция должна быть такой же как у Фиделя, а в том, что это должна быть наша собственная революция. Сечешь? Я отвечу на твой вопрос. Это вопрос тактики. У Фиделя план его революции родился в беседе с каким-то пятисортным гангстером-латиносом и сотрудником «Юнайтед-Фрут-Компани». Но мы затеваем свою революцию против вот чего… – Он указывает на свой коллаж. – Корпоративный либерализм, Джордж Вашингтон и это голубое «Движение за мир», бешеные деньги на системы аппаратного обеспечения и космонавты. Мы участвуем в революции против системы, которая сама по себе обладает довольно сильным импульсом и которую не сломаешь походом в горы с винтовками. Сечешь? Единственные в США люди, которые осознают, что они рабы, – это негры. Сегодня наши негритята не нуждаются в организации. В том смысле, что они уже рождаются с абсолютной нетерпимостью к фуфлу, они рождаются готовыми умереть. А белые дети-сироты, дети-изгои, вся эта история с хиппи, бесплатный магазин – это движение беглых рабов. Реально. Так что, возможно, они это осознают. Но остальные – это дети, которые ходят в школу ради своих карьер продажных «голубых воротничков», и все пригородные земельные барыги, которые заставляют работать всю эту продажную систему и вытаскивают её на своих плечах, думая, что они – её бенефициары. Короче, это двуличная система, а не просто репрессивная, не так ли? Твоя страна давит тебе коленом на горло, а ты думаешь, что стоишь на ногах. Она вдавливает тебя лицом в грязь, а ты думаешь, что смотришь в небо. Короче, ты не можешь установить связь между своими поступками и причиной, почему тебя ненавидят в Чили. Ты зациклен на кризисе идентичности. Ты думаешь, что ты хороший парень, что ты не предвзят, что ты веришь в честный заработок, веришь в свободу слова. У тебя аллергии. У тебя инсульты. У тебя ипотека. Твои лёгкие – помойное ведро. Твои глаза слепнут от архитектуры. Ты думаешь, что белые учатся. Ты думаешь, что чёрные поднимаются. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЕСТЬ ПРОГРЕСС. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТВОИМ ДЕТЯМ ЖИВЕТСЯ ЛУЧШЕ. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ ЭТО ДЛЯ СВОИХ ДЕТЕЙ!
– Эй, Стернлихт, заткнись, мать твою!
– Эй, Арти, вали отсюда на хер!
– Стернлихт – отстой!
С улицы доносятся голоса. Стернлихт бросается к окну и вылезает на пожарную лестницу. Вскочив на перила, он поднимает кулак и орет: «ВСЕ В ЭТОМ КВАРТАЛЕ АРЕСТОВАНЫ!» Снаружи раздаётся регот толпы. Люди из комнаты дружно лезут на пожарную лестницу. Друзья со второго этажа обмениваются шутками с друзьями на тротуаре. Авеню-Би шумит. По её узкой проезжей части снуют машины, люди выходят из жилищ в жаркую ночь. В двух кварталах от сюда на площади «Томпкинс-сквер» находится парк, откуда доносятся импульсы энергии, состоящие из музыки, воплей и жара множества людей. Весь мир хлынул в Америку вдоль по Авеню-Би. В баре напротив многолюдно и Дэниел видит в его окне старую полированную отделку деревом, потускневшие зеркала и свет экрана телевизора. Внезапно он видит Нижний Ист-Сайд взглядом Стернлихта: это инкубатор, рыбо- и зверо-разводник. Он словно создан для него. С бедными людьми этой земли я хочу разделить свою судьбу.
Я пытался различить звучание любого радиоприемника или проигрывателя, близкого или далекого. Это было невозможно. Музыка лилась отовсюду сразу, так словно вся атмосфера насытилась электричеством, словно она пылала.
