Я же был солидарен с ними насчет этого мифа о безответственности отца. Мне он был на руку. Ведь этот миф оттеснял его в сторону детства, поближе ко мне. Порою мне казалось, что моя мама Рошель была матерью для нас обоих. А иногда мне казалось даже, что по практическому пониманию того, как нужно поступить в данный момент, старшим братом из нас был я. Я воображал себе, как его наказывает мама Рошель, как его материт Уильямс, раскидывающий по подвалу мусорные кипы, как его поносит бабуля. Точно так, как они это делали со мной. Выглядело это правдоподобно и мне становилось смешно.
Однако когда отец оказывался в глубине своей радиолавки, то всё возвращалось на круги своя. Это был костлявый, нервный, самолюбивый, непредсказуемый мужик, наполненный горячей радикальной страстью, дерзкий в своих убеждениях и преданный марксизму-ленинизму, весьма хамоватый и тенденциозный. Я побаивался его. Но когда он был занят починкой радиоприемников, я расслаблялся. Пока он был сосредоточен на работе, напряжение покидало меня и я раскрепощался. Я обожал его в этой захудалой лавке и мне всегда хотелось быть там. В дождливые дни, когда я портил маме нервы, она сплавляла меня туда. Как и в обеденное время, если он не приходил домой, она давала мне пакет с его сэндвичем и термос с кофе и отправляла меня к нему в лавку перед тем, как вернуться в школу. А иногда мне даже приходилось идти за ним, чтобы привести его домой к ужину. Я шёл вдоль школьной ограды до 174-й улицы, затем по 174-й улице опять же вдоль школьной ограды до Истберн-авеню, переходил Истберн, потом ещё квартал мимо обувной мастерской, молочной лавки, рыбной лавки «Ирвингз-Фиш-маркет», химчистки «Спотлесс-клинер», до Моррис-авеню, переходил Моррис и вот там, в центре этого квартала, прямо между кондитерской, которую я не любил, и парикмахерской «Бергерз-Барбер-шоп» размещалась отцовская лавка по продаже и ремонту радиоприемников «Айзексон-Радио: Сэйлз энд Рипэйр».
В окне его лавки выцветший от солнца рекламный постер: современная домохозяйка, облаченная в элегантное платье длиной почти по щиколотки. Она держит руку на кнопке включения радиоприемника, но смотрит не на него, а на вас. У неё модная современная причёска и она сверкает улыбкой. Она не дурна собой, располагает добротными ровными зубами и, видимо, приличным бюстом, хотя не тычет им вам в лицо. Платье у неё зелёное, бледно зелёное. У неё всё зелено – платье, лицо, улыбка. А вот радиоприёмник у неё – оранжевый. И стол, на котором он стоит, тоже оранжевый. Она – худенькая, зелёная девушка, которой процесс включения оранжевого радиоприёмника доставляет огромное удовольствие. Хотя кто знает, а вдруг это был неисправный радиоприёмник, который напротив ошеломил её. Возможно, она не включала его, а выключала. Об этом я раньше как-то не задумывался. А внутри лавки на подоконнике, застеленном старой свернутой крепированной бумагой, выцветшей серой, стоят два демонстрационных радиоприёмника: первый – настольная модель, а второй – консоль с обтянутыми тканью дверцами и комбайном, включающем радиоприемник и автопроигрыватель виниловых дисков. Но если вы загляните внутрь этих двух выставочных моделей, вы увидите, что там пусто. Это просто пустые корпуса. Здесь мало кто покупает себе новую радиоаппаратуру. В основном здесь чинят свою старую. В том, что коммунист Пол Айзексон владеет собственным бизнесом, нет никакого ханжества, поскольку во-первых он не получает от него никакой прибыли, а во-вторых у нет наемных рабочих, а следовательно, никого не эксплуатирует. Лавка «Айзексон-Радио» была неудачным бизнесом. В нашем районе жила либо совсем беднота, либо беднейшая прослойка среднего класса. Все эти люди знали места, где продавали по-дешевле. Им не по карману было оплачивать дорогие ремонты. Пол же, будучи честным, никогда не задирал цены, вследствие чего маме Рошель, ведущей домашнюю бухгалтерию, приходилось ежемесячно ломать голову, как оплатить аренду помещения.
Большую часть лавки позади прилавка занимала мастерская. Сразу за прилавком размещались секционные выставочные стеллажи из некрашеной фанеры. Дальше в стене был проём, в котором на поперечной трубке висела старая штора из гостиной мамы Рошель. Миновав эту штору, вы оказывались в мастерской. Здесь имелись стеллажи для электронных лампам с их номерами, а на рабочем столе пылились радиоприёмники, каждый со своей биркой. Узорный потолок в центре провисал. Мне там очень нравилось. Это было помещение, создававшее ощущение безопасности, поскольку оно было защищено со всех сторон. Плюс, когда отец был занят, то он помалкивал. Я же был поглощён процессом решения проблемы, наблюдением за поисками причины неисправности, возникшей в недрах ремонтируемого им устройства. Оно жужжало или пищало или шипело или не светилось или совсем не издавало ни звука. А отец чинил его. Чинил его при поддержке своего напряженного дыхания. Иногда он даже позволял мне пропылесосить внутренности приёмника, очистить многолетнюю пыль с его шасси своим маленьким, но мощным пылесосом, похожим на фонарик. А он, всецело занятый проблемой, помалкивал. В такие моменты все исторические закономерности у него отменялись. Я мог не быть собранным. Империализм как последняя стадия капитализма исчезал. Сейчас для него существовали лишь лампы и конденсаторы, динамики, паяльники и провода – техника, которая была нейтральна и не имела никакого идеологического значения. Хотя нет, не правда. Он просто снижал свой контроль за идеологией. Когда он был занят, я мог тайком испытывать к нему все те чувства, которые другие мальчишки испытывали к своим отцам все время. Я временно мог не бдеть за «Темными силами, злобно гнетущими нас в нашей роковой борьбе».
Но порою в процессе ремонта какого-то радиоприёмника, он слушал его. И ему нравилось слушать комментаторов – без разницы, кого именно. Каждый из них выступал по пятнадцать минут: Джон У. Вандеркук, Рэймонд Грэм Свинг, Г. В. Кальтенборн, Йоханнес Стил, Фрэнк Кингдон, Куинси Хау, Габриэль Хиттер, Фултон Льюис-младший. Все они были динозаврами Второй мировой войны, когда народ и вправду хотел знать, что происходит. Они являли собой целую индустрию. Мой отец слушал их во время работы и качал головой. Он тыкал жалом своего паяльника в недра ремонтируемого приемника, словно пытаясь починить ему голос, устранить ошибки логики его суждений. Он, будто снова становился первобытным дикарём, решившим, что эта бубнящая коробка – какая-то лживая тварь, и что, вонзая свою пику ей в кишки, он заставит её говорить правду. Я вспоминаю радиопрограмму «Городское собрание в эфире», которую он также часто слушал её у нас дома и которая каждый раз доводила его до бешенства. Вопросы обсуждения там неизменно были провокационными, а ведущий диктор всегда был членом партии правых взглядов. После того, как радиоведущий включал звонок и анонсировал программу, отец сидел и слушал её до тех пор, пока у него не лопалось терпение. Это было для него каким-то ритуалом «глодания души». Такое название для этого процесса придумала моя мать: – Зачем ты гложешь себе душу, Поли? Ты же знаешь, кому принадлежат все радиоканалы и что всё там подтасовано. Так на кой черт тебе надо глодать себе душу? – Для сохранения его чувства собственного достоинства она пыталась предупредить его, что его излишняя восприимчивость может повредить его здоровью. Кому принадлежат радиочастоты? Кому принадлежит американская пресса? Кто рулит Америкой? Как доказать, что Дюпон снюхался с «И. Г. Фарбен». Доказательств вечно не хватало. Отец плавал в море всех этих вопросов. Для него это было своего рода физической нагрузкой, посредством которой он поддерживал себя в тонусе. Так было необходимо. Чтобы сохранять в себе революционное рвение следует глодать себе душу. А вот мама Рошель в этом не нуждалась. Ей не нужно было снова и снова повторять азбуку. Она досконально усвоила этот урок. Она была более преданна их идеалам и по-своему даже более убеждённой радикалкой. Поскольку, мол, вывод из всех тех негативных фактов, которыми он постоянно себя изводил, напрашивался лишь один – американская демократия, недостаточно демократична. И он по-прежнему продолжал изумляться, оскорбляться, гневаться от того, что его страна не была самой чистой, свободной, прекрасной и совершенной. Вновь и вновь он пытался добывать доказательства – мол, ещё ничего не потеряно, папаша, мы ещё поборемся! – словно прокурор, обязанный собирать вещдоки. Сколько ему ещё нужно этих вещдоков? Как мог он вообще требовать столь многого от той системы, которая, как он знал, по определению никак не могла удовлетворять его стандартам справедливости? От той системы, в борьбу с которой он вступил именно потому, что знал другую, лучшую систему. Это же лицемерие. А ведь таких, как он было немало. Будучи сталинистами, они сходят с ума от горя при каждом случае облома капиталистической Америки: Ах, моя родина! Почему вы не поступаете подобающе тем, за кого себя выдаёте? Именно поэтому, оказавшись на скамье подсудимых, вместо того, чтобы заявить суду: «Ну да, другого мы от вас и не ждали!», они заявляли: «Вы превращаете американское правосудие в фарс!» И такое их поведение было обусловлено не столько выбранной ими тактикой защиты, а именно, по совету Ленина воспользоваться реакционным судебным аппаратом для своей агитации, сколько их пассионарностью.
