Как я и предполагала, бинты, из которых получился целый тюрбан, лежат рядом на стульчике — аккуратно сложенные, будто он гордится своей изобретательностью.

Вот ведь… симулянт!

— Пришла конфисковать твой символ страданий, Руперт, — хватаю бинты раньше, чем он успевает их перехватить, и сжимаю в руках плотную ткань, которая пахнет крахмалом и чем-то лекарственным, будто он специально капал на них какой-то настойкой, чтобы усилить эффект. — Сожгу их прилюдно в центре двора!

— Ты не посмеешь! — в его голосе столько искреннего ужаса, будто я угрожаю не его бинтам, а его самой жизни.

— А ты отбери! — вызывающе улыбаюсь, чувствуя, как внутри поднимается весёлая, почти детская злость, которая требует действий, движения, игры.

Глупо, конечно, но мы сейчас похожи на детей, не поделивших игрушку: он — на упрямого мальчишку, который ни за что не отдаст любимую вещь, а я — на дерзкую девчонку, которой важнее доказать свою правоту, чем получить саму вещь.

— Ах ты ведьма! — к моему удивлению, мой муженёк вскакивает из воды, разбрасывая брызги и пену, и… радует меня демонстрацией графского достоинства, и я бы даже сказала, аристократической выправки, с которой стекают мыльные пузыри!

Вода струится по его коже, подчёркивая рельеф мышц, и в этот момент я вдруг понимаю, что никогда не смотрела на него просто как на мужчину, а не как на мужа, не как на проблему, не как на источник бесконечных хлопот.

Да, муж-то у меня оказывается просто золото! Чего это я раньше об этом не подумала?

— Как тебе не стыдно, Руперт! — притворно стыдливо охаю я, без зазрения совести наслаждаясь шикарным видом и позволяя себе эту маленькую слабость — просто полюбоваться тем, кто рядом, без оглядки на долги, сметы и кривые кафельные плитки.

— Я думал, что эта сторона брака для тебя более не интересна, дорогая. Я ошибся? — мой муженёк с залихватской улыбкой выхватывает из моих рук бинты и… зашвыривает их куда подальше, так что они летят через всю палатку и падают в угол, за корзину с полотенцами, будто он хочет навсегда избавиться от этой маски.

— Очень сильно ошибся, Руперт. Ты даже не представляешь как! — отвечаю я, и в моих словах столько искренности, что даже мне самой становится немного не по себе. А вдруг он поймёт, что за этой бравадой прячется настоящая тоска по чему-то простому, тёплому, живому.

— В таком случае тебе тоже стоит принять ванну, дорогая, — Руперт подхватывает меня на руки, не давая времени на возражения, и бросает в лохань, залезая за мной следом. Вода вздымается волной, пена летит во все стороны, оседает на волосах, на ресницах, на коже, и я отплёвываюсь от неё, чувствуя, как смех рвётся изнутри, смешиваясь с возмущением.

— Ты что творишь? Ах ты обормот без обмоток! — кричу я, но в голосе уже нет злости, только весёлое отчаяние, потому что сопротивляться этому напору невозможно, да и не хочется.

— Только твой обормот, ведьма, только твой! — его губы накрывают мои, и я забываю все свои возмущения, все планы на день, все сметы, списки и сроки.

Мысли о ремонте усадьбы вылетают прочь, растворяются в тёплой воде, в пене, в этом неожиданном, почти забытом чувстве близости.

И на секунду мне кажется, что, может быть, у нас и правда есть шанс на лучшее — не на идеальную усадьбу с ровным кафелем, а на что-то гораздо более важное. На дом, где можно смеяться, ссориться, мириться и просто быть рядом, даже если вокруг всё ещё не достроено, не покрашено и не приведено в порядок.

— Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, — прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.

За стеклом — солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец-то выдохнул после долгих лет запустения.

— Будет сделано, госпожа Катрин, — отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.

В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.

— А свежие булочки? Господин их так любит, — добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.

Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.

— Ну конечно, Марта, и булочки тоже, — легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. — Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.

В последнее время он будто горит какой-то новой энергией, и мне хочется хоть чем-то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.

Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.

Словно теперь в него вселился кто-то другой — не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.

И это преображение было не только в глазах или улыбке — оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.

Иногда мне даже казалось, что не только я занимаю это тело, но и какая-то новая, давно спавшая часть его души наконец проснулась и теперь торопится наверстать упущенное.

Он вдруг решил заняться благоустройством скотного двора — и это было настолько неожиданно, что я сначала подумала, будто ослышалась. Но нет: он сам нанял рабочих, сам обсуждал с ними планы, сам ходил по территории, тыкал пальцем в места, где нужно переложить доски, укрепить столбы, перестроить навесы.

И что самое удивительное — даже денег у меня не попросил. Ни единого золотого.

Это было одновременно трогательно и немного пугающе. Будто он хотел доказать, что способен сам, без моей помощи, сделать что-то важное для нашего дома.

Красота! И в этом слове столько облегчения и радости, что оно прозвучало как маленькая победа.

И вот теперь каждый день он там, на скотном дворе. Руководит перестройкой сараев, возводит новый сеновал, даже укрепляет забор, чтобы ни одна курица или гусь оттуда не слиняли.

Он ходит между загонами, раздаёт указания, иногда сам берёт в руки молоток или пилу, будто хочет показать, что не боится испачкаться и устать.

В такие моменты в нём проглядывает что-то мальчишеское, почти озорное. Ему всерьез нравится чувствовать себя нужным, полезным, тем, кто всё держит под контролем.

Вчера вот попытался сам прибивать штакетник. И что можно было подумать? Конечно же, отбил себе пару пальцев — так неловко, так по-человечески, что я не смогла даже сердиться.

Он стоял, сжимая кисть, бледный от боли, но старался держаться так, будто это пустяк, будто сейчас он просто немного отвлечётся и снова возьмётся за дело.

В итоге часть бинтов ему всё же пришлось с сожалением вернуть — не потому, что они были так нужны, а потому, что без них было никак.

— Дорогая, это ненадолго, — шептал он мне, пока я с тихими вздохами отчаяния бинтовала ему пальцы, стараясь делать это как можно аккуратнее, но чувствуя себя при этом ужасно беспомощной.

Я не решалась попробовать полечить муженька своими ведьмовскими силами: мало ли что опять выйдет? Эти силы меня не слушаются — то вспыхнут не вовремя, то вовсе откажутся работать, когда больше всего нужны.

Один раз я попыталась ускорить заживление пореза на его руке, и вместо этого у него на коже на пару часов проступила странная светящаяся вязь, похожая на древние руны. С тех пор я старалась лишний раз не рисковать.