Ну вот почему нельзя было очнуться где-нибудь в шёлковых простынях, а не в луже посреди скотного двора?

Выхожу наконец за калитку, подальше от всего этого безобразия. Недалеко виден дом. Высокий такой, старинный, вот только почти разрушенный. Он выглядит так, будто пережил не одну осаду, а потом ещё и проиграл спор с ураганом.

Попаданка из меня так себе… Ну не могла я очутиться где-то в нормальном месте? Ну, например, в постели принца — это было бы банально, но приятно. Или на худой конец в апартаментах графа или герцога….

Но нет. Мне везёт только на скотный двор и парочку свиней, которым, кажется, вообще всё равно, кто я такая.

Осталось только здесь ещё какого-нибудь себе обормота найти, как мой бывший, — и всё, жизнь удалась!

Поднимаюсь вверх по полуразрушенной лестнице, пыхтя, как разбуженный посреди зимы ёж, которого кто-то настойчиво пытается выгнать из норки. Каждая ступенька скрипит так, будто предупреждает: «Не ходи туда, пожалеешь!» Но я упорно продолжаю.

Распахиваю облупленную дверь и захожу внутрь.

— Твою мать! За что мне это?! — вопрошаю я, и эхо с превеликим удовольствием разносит по зданию мой глас отчаяния. Звук отражается от стен и возвращается ко мне, будто сам дом смеётся надо мной.

Внутри нет почти ничего. Всё вокруг отчаянно требует ремонта, а в парочке окон и вовсе зияют дыры, между которыми с весёлым свистом гуляет шаловливый ветерок. Он так бодро свищет, что, кажется, даже напевает какой-то мотивчик.

Хожу по этому обшарпанному кошмару и понимаю, что жить здесь практически невозможно. Только если летом, когда солнце хоть немного прогревает стены. Зимой же мороз проберётся тут в каждую незаштукатуренную щель. Про окна я вообще молчу — через них можно спокойно наблюдать за звёздами, не выходя из комнаты.

Распахиваю огромные двери в соседнюю огромную залу — и на потрёпанном и местами порванном кресле обнаруживается довольно-таки симпатичный мужчина с перебинтованной головой.

Вид у него такой несчастный, что мне тут же хочется прижать его к груди и как следует пожалеть. Ну, чисто по-человечески.

— О, собака сутулая вернулась, — выдаёт он, вскидывая руку в моём направлении. — Где болталась-то столько времени, а? Блохастенькая моя.

— Что там прогавкал? Обормот в обмотках? — тут же не остаюсь я в долгу.

Желание прижать его к груди и пожалеть растворяется, как утренний туман под лучами ослепляющей меня в эту секунду злости.

Однако в эту минуту рядом с моим грязным после скотного двора подолом платья раздаётся радостный и тихий скулёж.

Опускаю глаза вниз — и реально вижу перед собой собаку. Сутулую, как будто эта несчастная псинка всю жизнь таскала на себе тяжёлые мешки.

Вот те раз…. В первый раз такую в жизни вижу.

И что теперь — мне перед этим незнакомцем извиняться надо?

Как неудобненько получилось. Упс…

Собака сначала неуверенно смотрит на меня, будто пытается понять, друг я или очередной источник неприятностей, но потом со всех ног несётся к мужчине. Он же обнимает её, как родную, прижимает к себе и шепчет что-то ласковое.

А вот я здесь совершенно чужая. Да ещё и оплошала вот так с самого порога.

— Ну а ты где была, ведьма? — снова подаёт голос этот обормот в обмотках.

Я уже надеюсь, что рядом со мной сейчас ещё и тётенька с рыжими волосами, на метле и с бородавкой на носу вдруг внезапно материализуется, но нет. Тишина. Значит, последние слова адресованы уже мне.

И желание извиняться следует туда же, куда и предыдущее желание, — тоже растворяется, как утренний туман под лучами моего раздражения.

— На скотном дворе была! — огрызаюсь я, отряхивая подол от налипшей грязи прямо на пол. Пусть знают, что я не собираюсь делать вид, будто ничего не случилось. — Что у вас вообще здесь происходит?!

— Как это что? Затеянный тобою ремонт! — рявкает мужчина. Я слышу в голосе столько затаенной обиды, будто это я лично разобрала крышу и вынесла мебель. — Мы ведь здесь из-за тебя оказались, ведьма! Это ведь ты приготовила для императора неверный эликсир мужской силы. Он хотел свою стрелку всегда на двенадцать! А ты что сделала?!

Мужчина смотрит на меня со смесью злости и брезгливости.

Ясненько. Значит крайняя тут я. Видимо прежняя хозяйка этого тела своей неверно сваренной бурдой часы императору перевернула… со стрелкой всегда на полшестого….

Стою посреди этого чёртового полупустого и полуразрушенного зала — и даже не знаю, за что схватиться в первую очередь.

То ли за швабру, чтобы хоть как-то привести всё это в божеский вид, то ли за сердце, которое колотится в ритме перепуганного зверька от осознания, во что я вляпалась.

А может, вообще схватиться за муженька той самой Катрин, чьё тело я теперь занимаю, и хорошенько его встряхнуть, чтобы в нём хоть капля деятельной энергии проснулась?

Потому что от его как видно бесконечных флюидов страдания, кажется, уже плесень по углам ползёт.

— Ты собираешься мне сегодня голову перебинтовывать? — вновь подаёт голос этот вечный страдалец, и от его тона у меня внутри всё поджимается. — Между прочим, всё это случилось из-за тебя. Я ведь говорил, что стропила прогнили. А ты: «Лезь давай, нормальные они». Может, ты просто хотела от меня избавиться?

Смотрю на этого обормота в обмотках, что минуту назад обозвал меня ведьмой, — и даже не знаю, что сказать.

Возможно, прежняя Катрин и правда была не прочь от него избавиться.

Его нытьё, наверное, доводило её до зубной боли, до ощущения, когда хочется одновременно все рвать, рыдать и швырять тарелки в стену.

В его глазах столько укоризны, что можно подумать я не просто не подстраховала его на крыше, а лично подпилила каждую балку.

— Перебинтую, не ной! — рявкаю я, и у меня аж скулы сводит от его скептического взгляда, будто он заранее не верит ни одному моему слову.

— Вот только переоденусь. Или тебя совсем не смущает, что я только что вернулась со скотного двора?

Показываю ему на свою перепачканную фигуру и от омерзения и специфического аромата, который теперь прочно въелся в ткань и, кажется, в саму кожу, хочется зажать нос обеими руками.

Хочется просто исчезнуть на пару минут, смыть с себя этот день и заодно все эти странные обязанности, свалившиеся на меня вместе с чужим телом.

— А я думаю, что ты не просто на скотный двор ходила, женушка, — он начинает тихо хохотать, глядя на мой изгвазданный вид, и в его ухмылочке столько ехидства, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Я думаю, ты там… купалась.

Он заходится в таком диком хохоте, что в конечном итоге хватается за голову, будто сам себе причинил боль этим смехом. Голова бо-бо, видимо. Так ему и надо! Пусть знает, каково это — быть объектом насмешек.

— Ага… и с хрюшками взасос целовалась! — огрызаюсь я, лихо разворачиваюсь на каблуках, которые на фоне всей этой разрухи выглядят до нелепости изящно, и выхожу из этого полуразваленного зала, оставив там этого обормота наслаждаться смехом надо мной.

Пусть потешится, пока может.

Как только я с силой захлопываю за собой дверь, на порог особняка входит уже знакомая мне Марта. Её лицо вновь озабоченное, но в глазах — спокойная готовность ко всему, будто она заранее знает, что день будет непростой, а значит, надо просто делать своё дело и не задавать лишних вопросов.

— Марта, я могу принять ванну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы моя просьба прозвучала обыденно, хотя внутри всё ещё кипит от недавней перепалки.

— Конечно, госпожа Катрин, сейчас… сейчас… — она торопливо оглядывается, будто ищет невидимую подсказку, как лучше всё устроить. — Я натаскаю воды в лохань. Вы пока выходите во двор.

Чего? Я читала несколько таких историй про господ прошлых веков, и ни в одной из них господа не принимали ванну — а точнее, лохань — во дворе.

В тех книгах всё было чинно и благородно! Тёплые комнаты, слуги, огромные ванны на вычурных ножках.