Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.

И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.

— Хозяйка, куда диваны заносить? — парочка нанятых рабочих улыбается мне во весь рот, когда я прохожу мимо них, деловито подбоченившись и стараясь держаться так, будто точно знаю, что делаю, хотя в душе у меня бурлит целая буря сомнений.

А вдруг я опять что-нибудь перепутаю, укажу не туда, и потом придётся всё перетаскивать? Но виду я не подаю — статус хозяйки полуразваленной усадьбы обязывает.

— В гостиную несите. Да аккуратнее там! Мне эти диваны в двенадцать золотых обошлись! — голос мой звучит убедительно, даже чуть резковато, и я сама удивляюсь, как быстро научилась так говорить.

Ещё пару недель назад я бы переживала, извинялась, просила не шуметь и не царапать пол, а теперь в каждом моем слове власть и ответственность.

И не потому, что я вдруг стала такой важной, а потому, что слишком много денег и сил ушло на эти проклятые диваны, и мысль о том, что их могут повредить, заставляет меня внутренне сжиматься от ужаса.

— Будет сделано! — рабочие резво берутся за дело, подхватывают тяжёлые диваны с такой лёгкостью, будто те из папье-маше, а не из дуба с обивкой, и вот уже через несколько минут скрываются в проёме дверей, ведущих в усадьбу.

Новеньких дверей, стоит заметить, — не тех скрипучих и облупленных, что были здесь раньше, будто стыдясь самого вида дома и стараясь поскорее захлопнуться, чтобы никого не впускать.

Эти новые двери пахнут свежей древесиной и лаком, они тяжёлые, солидные, и каждый раз, когда они закрываются с глухим, уверенным стуком, мне кажется, что дом вздыхает с облегчением: наконец-то его перестали стыдиться.

Я останавливаюсь, отхожу на несколько шагов назад, чтобы увидеть усадьбу целиком, и смотрю на дом, будто вижу его впервые.

Крыша новая, со свежей черепицей, уложенной ровно, без щелей, через которые раньше лился дождь прямо на лестницу. Стены местами с новой кладкой, где старый камень заменили на такой же по цвету, но без трещин и сколов.

Всё покрашено, отштукатурено, и даже неровности, которые раньше бросались в глаза, теперь сглажены, прикрыты слоем краски, словно дом надел праздничный наряд.

Даже на окнах виднеются горшки с цветами — простыми, но яркими, с пышными зелёными листьями и мелкими розовыми соцветиями, которые кивают головками на ветру, будто здороваются со мной.

Красота. И от этой красоты у меня на секунду перехватывает дыхание, потому что она — результат моего упрямства, моих споров с мастерами, моих бессонных ночей, когда я сидела над сметами и пыталась понять, на чём можно сэкономить, а на чём ни в коем случае нельзя.

— Ох, госпожа Катрин, я даже и не мечтала, что доживу до того момента, как всё здесь станет таким ухоженным, — Марта приближается ко мне с двумя огромными вёдрами горячей воды, пар поднимается от них тонкими струйками, завивается в воздухе и тут же тает.

Видно, хочет набрать лохань в палатке на улице для мытья.

Мой муженёк её об этом попросил?

От одной мысли об этом у меня внутри всё поджимается от раздражения. Опять он устраивает себе удобства, не дожидаясь, пока в доме всё будет готово по-человечески.

— Куда вёдра тащишь-то, Марта? — спрашиваю я, и в голосе моём звучит не столько приказ, сколько усталость от бесконечных бытовых сражений, в которых я чувствую себя полководцем, ведущим армию против хаоса.

— Так ведь господин повелел набрать лохань для помывки. Ваша ванная комната, сказал, в доме ещё не готова, — Марта говорит это тихо, почти шёпотом, будто сама понимает, что новость не из приятных, и боится меня расстроить.

Она кажется даже немного растерянной от моего странного вопроса, будто боится, что я сейчас начну ругать её за то, что она вообще посмела выполнять распоряжения мужа. Но я лишь с усмешкой киваю головой в знак согласия, потому что ругаться на Марту — всё равно что ругать кошку за то, что она ловит мышей. Она просто делает свою работу.

— Да, Марта, не готова ещё, — вздыхаю я, и этот вздох выходит долгим, тяжёлым, будто из меня разом выходит весь воздух. — Рабочие, заразы такие, в ней уже две недели возятся, и кафель ровно положить не могут. То тут у них вровень, а с другой стороны выпирает. То, блин, наоборот.

А мне-то так хочется уже водных процедур не под открытым небом… Аж сил нет. Да ещё и ванну такую большую прикупила — чугунную, тяжёлую, с изогнутыми ножками, будто она создана для того, чтобы в ней нежиться часами, а не для того, чтобы пылиться в сарае.

Я каждый день представляю, как войду в светлую, тёплую комнату, где пахнет свежей штукатуркой и лавандой, как опущу ноги в горячую воду и на минуту забуду обо всех проблемах. А вместо этого приходится мыться в палатке, где любой ветер может откинуть полог и выставить тебя напоказ всему двору.

— Ладно, неси, — говорю я, и моё ленивое позволение звучит как капитуляция перед неизбежным.

Марта с облегчённой улыбкой исчезает за углом, а я же продолжаю руководить ремонтными работами, потому что если за ними не следить, то того и гляди сделают что-нибудь тяп-ляп, а потом придётся переделывать, тратя ещё больше денег и нервов.

Я хожу вдоль стен, заглядываю в окна, проверяю, ровно ли кладут доски, не криво ли вешают карнизы, и чувствую себя одновременно хозяйкой и надсмотрщиком, и от этого двойственного положения мне иногда хочется сесть прямо на землю и заплакать, но я не позволяю себе такой роскоши.

Через полчаса замечаю своего муженька, который воровато пробирается вдоль лежащих на земле досок, стопок и какого-то строительного мусора в направлении нашей с ним помывочной палатки.

Он старается держаться в тени, прижимается к стене, будто надеется, что его никто не заметит, и эта его неуклюжая попытка остаться незамеченным вызывает у меня не раздражение, а почти весёлое предвкушение: вот сейчас я ему испорчу его личную голую пенную вечеринку!

Утащу все запасы его бинтов и сожгу прямо в центре нашего двора — пусть все видят, что никакой он не раненый герой, а обычный симулянт, который слишком уж полюбил роль страдальца.

Все бинты, что хранились в доме, я у него уже отобрала, перерыла все ящики, сундуки и даже потайной шкафчик за портретом прадеда, куда он пытался их спрятать.

Остались только те, что на нём. Вот их-то он мне и не пожелал отдать без боя — стоял посреди спальни, перевязанным с ног до головы, будто мумия, и смотрел на меня с таким оскорблённым видом, будто я покушаюсь не на его бинты, а на самое дорогое, что у него есть.

Но сейчас он в лохани расслабится, обмотки свои скинет, и тут сразу станет ясно, что он симулянт, так как никакие шишки и порезы не заживают столько времени, сколько он ходит со своими бинтами, как с короной на голове.

Крадусь за ним следом, стараясь ступать бесшумно, хотя доски под ногами предательски поскрипывают, и замираю около тряпичной стены в цветочек, которая отделяет палатку от остального двора.

Ткань тонкая, в мелких розово-голубых цветочках, и сквозь неё пробиваются приглушённые звуки. Тихий плеск воды, довольное кряхтение, которое у Руперта всегда вырывается, когда он погружается в горячую воду, и лёгкий всплеск, будто он нарочно шевелит ногами, чтобы поднять волны.

Как только слышу этот знакомый звук, тут же вламываюсь внутрь, едва сдерживаясь, чтобы не крикнуть: «Это обыск! Всем оставаться на своих местах!» Но сдерживаюсь, потому что не то Руперт от испуга выскочит из лохани и побежит наших работников своим графским достоинством смущать, а мне потом придётся выслушивать их перешёптывания и делать вид, что ничего необычного не происходит.

— Ты что здесь делаешь? — его голос звучит резко и в нём смешались раздражение и волнение, потому что он видимо сам не знает, что сейчас от меня ожидать.

Муженёк встречает меня хмурым недовольным взглядом, в котором есть что-то от запуганного пса, который не знает, то ли я сейчас начну его ругать, то ли смеяться, то ли просто развернусь и уйду, оставив его наедине с его тайнами.