Если Рейнард злился, об этом знал весь замок. Мой бывший муж швырял бокалы, срывал голос на слугах, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Его гнев был истеричным, показным. Гнев Эмерика был тихим. Вчера, когда один из столичных плотников попытался сжульничать со сметой на дубовые балки, Эмерик не повысил голоса ни на полтона. Он просто посмотрел на мужчину так, что тот побледнел, вернул разницу до последней медной монеты и сам, без приказа, принялся переделывать работу. В этой тишине было в тысячу раз больше подлинной власти, чем в криках Рейнарда.

Я вспоминала руки своего мужа — ухоженные, с идеальным маникюром. Самым тяжелым, что они держали, была колода карт или бокал эльфийского вина. Рейнард брезговал прикасаться к чему-то грязному. А потом я смотрела на руки Эмерика, покрытые мелкими шрамами, когда он без малейших колебаний помогал конюху расчищать завалы после бури или проверял качество подков в кузне. Для лорда-дракона не существовало "черной работы", если она касалась благополучия его дома.

Рейнард использовал свою магию, чтобы пускать пыль в глаза на балах, создавая искрящиеся иллюзии, чтобы впечатлить очередную фаворитку. Его магия была обжигающей и эгоистичной. Магия Эмерика была похожа на тяжелый, непробиваемый щит. Она не сверкала, она согревала стены этого дома, успокаивала лошадей в грозу и, как я теперь знала, мягко поддерживала жизнь моего ребенка.

— Как? — однажды тихо прошептала я, стоя у окна своей спальни и глядя, как Эмерик во дворе разговаривает с бригадиром.

Северный ветер трепал его поседевшие волосы, он кутался в простой плащ, но при этом выглядел более величественно, чем Рейнард в парадном камзоле, расшитом золотом.

Как у такого мужчины мог вырасти настолько пустой, тщеславный и жестокий сын?

Раньше Эмерик обмолвился, что после смерти жены дал Рейнарду слишком много свободы и прощал ошибки, пытаясь компенсировать отсутствие материнской любви. Но теперь мне казалось, что дело было не только в воспитании. Они были слеплены из разного теста. В Рейнарде не было ни капли той фундаментальной, мужской надежности, которой был пропитан каждый жест его отца.

И чем отчетливее я это понимала, тем страшнее мне становилось от другой мысли. Я больше не видела в Эмерике свекра. Я видела в нем мужчину, которым Рейнард так и не смог стать. И этот мужчина с каждым днем занимал все больше места в моих мыслях, вытесняя оттуда не только прошлые обиды, но и здравый смысл.

Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.

Я сидела у камина в малой гостиной, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Ребенок сегодня был беспокойным. Он забирал так много сил, что у меня перед глазами плясали темные пятна, а тянущая боль в пояснице мешала даже нормально вдохнуть. Я прикрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и тихонько застонала, обхватив живот руками.

Дверь скрипнула. Я знала, что это он, даже не открывая глаз — по тяжелым, размеренным шагам, по едва уловимому запаху морозной свежести.

Эмерик оказался рядом мгновенно.

— Вам плохо, — это был не вопрос.

Он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Его большие руки легли поверх моих ледяных пальцев, сжимавших живот.

— Малыш... он забирает все тепло, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

— Пусти, — хрипло попросил Эмерик. Не приказал — именно попросил.

Я послушно разжала руки. Эмерик придвинулся ближе, оказавшись между моих колен, и бережно положил обе ладони на мой живот. Сквозь плотную шерсть платья мгновенно хлынула волна густого, вибрирующего тепла. Его магия была такой густой и надежной, что боль начала отступать уже через несколько секунд. Малыш внутри успокоился, словно узнав эту силу, и тихо замер, убаюканный ею.

Я с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Эмерик не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо на меня.

Он был так близко, что я могла разглядеть каждую серебристую нить в его темных волосах, каждую морщинку в уголках его глаз. В полумраке гостиной, освещенной только пляшущим пламенем камина, его взгляд казался невыносимо тяжелым, темным и... голодным. Но это был не тот поверхностный, жадный голод, с которым на меня смотрел Рейнард. Это была глубокая, сдерживаемая годами мужская потребность защищать и владеть.

Воздух между нами заискрил. Я забыла, как дышать. Мои руки, лишенные опоры, инстинктивно легли на его широкие плечи — просто чтобы не упасть, хотя я и так сидела.

Мышцы под тканью его рубашки напряглись, словно камень.

— Эмерик... — шепотом сорвалось с моих губ. Это прозвучало не как протест. Это прозвучало как капитуляция.

Его имя стало последней каплей.

Одна его рука медленно, словно давая мне время отстраниться, скользнула с моего живота на талию, притягивая меня чуть ближе к краю кресла. Вторая рука поднялась к моему лицу. Его шершавые, горячие пальцы зарылись в мои волосы на затылке, а большой палец властно очертил линию моей челюсти, заставляя чуть запрокинуть голову.

— Я больше не могу на это смотреть, — глухо, на грани рыка произнес он, глядя на мои приоткрытые губы. — Я не могу смотреть, как ты замерзаешь, и не иметь права тебя согреть.

Он не стал спрашивать разрешения. Но и не набросился на меня с грубостью завоевателя.

Эмерик подался вперед и накрыл мои губы своими.

Это было похоже на столкновение со стихией, но стихией, которая бережет тебя от разрушения. Его поцелуй был властным, уверенным, полным абсолютного контроля. Он целовал меня не как юнец, идущий на поводу у страсти, а как зрелый мужчина, который точно знает, чего хочет, и берет это с непоколебимой уверенностью.

Его губы были горячими, с легким привкусом крепкого чая и чего-то невероятно мужского, правильного. Рейнард целовал жадно, эгоистично, всегда требуя отклика. Поцелуй Эмерика был другим. Он отдавал. Он вливал в меня свое тепло, свою силу, свою нежность, полностью подчиняя себе каждый мой вдох.

От неожиданности я сначала замерла, широко распахнув глаза. Но когда его язык осторожно, но настойчиво провел по моей нижней губе, прося доступа, остатки моего сопротивления рассыпались в прах.

Я закрыла глаза и ответила. Мои пальцы судорожно сжались на его плечах.

Почувствовав мою уступку, Эмерик издал низкий, вибрирующий в груди звук, от которого по моему позвоночнику пробежала сладкая дрожь. Его хватка на моей талии стала крепче. Он углубил поцелуй, забирая мое дыхание, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты, и жара его тела.

Это длилось и вечность, и всего секунду.

Когда он медленно, нехотя оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Эмерик не отстранился. Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза, и его грудь ходуном ходила от сбившегося пульса. Его пальцы все еще зарывались в мои волосы, удерживая меня так бережно, словно я была величайшей драгоценностью в этом мире.

— Ты сводишь меня с ума, Аделина, — хрипло выдохнул он, обдавая мои губы горячим дыханием. — С того самого дня, как я увидел тебя на этом крыльце, готовую защищать своего ребенка от всего света.

Я молчала, все еще чувствуя вкус его поцелуя, не в силах поверить, что мы только что перешли черту, возврата из-за которой больше не было.

Я не могла пошевелиться. В голове билась паническая мысль о том, что мы совершаем нечто немыслимое, запретное, но мое тело совершенно отказывалось слушать разум. Губы все еще горели от его поцелуя, а по венам, смешиваясь с его магией, разливалось обжигающее, ни с чем не сравнимое чувство защищенности и... желания.

Я медленно открыла глаза. Эмерик смотрел на меня в упор, все так же тяжело дыша, стоя на одном колене.

— Эмерик... — мой голос дрогнул, едва поднявшись выше шепота. — Мы не можем. Это безумие. Вы... Рейнард...

Имя бывшего мужа прозвучало в тишине гостиной как пощечина.