С этой фразы автобус тронулся от остановки, и с неё же началось моё знакомство с мужчиной, который, как мне тогда казалось, был послан самой судьбой.

— Спасибо! — смущённо пробормотала я. — Совсем забыла, что у меня на лице маска для кожи!

— Оригинально, — усмехнулся незнакомец. — Вы, наверное, нездешняя?

— Не рановато ли такой вопрос для первого знакомства?

— Всё понял, больше не потревожу, — в его голосе послышалась лёгкая горечь.

— Я не хотела вас обидеть, — поспешно ответила я. — Просто устала с дороги: почти целый день трясусь в старом, забитом автобусе.

— Сочувствую, — улыбнулся он. — Я сам два дня добирался — правда, не на автобусе, а на машине и военном самолёте.

— Откуда вы? — спросила я с живым интересом.

— Из Афганистана, — тихо ответил мужчина с зелёными глазами, и в его голосе послышалась усталость. — А не многовато вопросов для незнакомки?

— Для обычной — да, — улыбнулась я. — А вот для незнакомки с помидорной долькой на носу — в самый раз.

Я протянула руку:

— Рози.

— Очень приятно, Рози с помидоркой на носу, — он пожал мою ладонь. — Калеб.

Рукопожатие оказалось крепким, но в нём чувствовалось тепло, а кожа — сухая и чуть шершавая.

— Зачем ты в Сиэтл? — спросил он, отпуская мою руку.

— Там живёт брат. Решила навестить, заодно поискать новую работу.

— А со старой что случилось? Или это тайна за семью печатями?

— Никакой тайны, — вздохнула я. — Уволили по собственной глупости. А в нашем маленьком городе нормальной работы больше не найти. А вы — домой?

— Рози, мне тридцать, я вроде ещё не дедушка, чтобы на «вы», — усмехнулся Калеб. — Но да, я домой.

— Простите... ой, прости. Долго служили?

— Семь лет, — произнёс он тихо. — Семь чёртовых лет я не видел друзей, девушку, родителей. Видел только смерть — невинных людей, детей, сослуживцев.

Его взгляд стал прозрачным и далёким, и меня это испугало. Я не могла до конца понять его состояние, но даже представить, что значит видеть смерть других — особенно детей — было невыносимо. Многие военные с этим не справляются, попадают в больницы. От одной мысли у меня защипало глаза, но ему не нужны были ни мои слёзы, ни жалость. Он казался сильным человеком, раз мог говорить об этом спокойно. Я решила поскорее сменить тему, но любопытство распирало: кому же предназначались эти прекрасные хризантемы?

Калеб заметил мой взгляд, брошенный на букет, и без лишних вопросов ответил:

— Это моей маме. Она очень любит белые хризантемы. Говорит, они напоминают ей о людях, которые ушли. После смерти, — задумчиво добавил он, — они очищаются на небесах и становятся чистыми и невинными, оставляя на земле частичку себя в этих цветах.

— Как красиво, — выдохнула я. — А моя мама признаёт только красные розы. Другие цветы она выкидывает, не глядя.

— Я смотрю, ты не очень близка с матерью?

— Я второй ребёнок в семье. Все говорят, что младшим достаётся больше внимания, но у нас всё наоборот. Мама всегда была ближе с братом. После его отъезда она замкнулась и почти не разговаривала ни со мной, ни с отцом. Я не выдержала этой депрессии и в шестнадцать лет уехала. С тех пор я навещаю родителей только на День благодарения, и каждый раз это заканчивается скандалом.

— Грустная история, — тихо сказал Калеб. — Знаешь, я ведь тоже ушёл в армию назло матери. Я у них единственный, и контроль был жутким — особенно со стороны отца. Семь лет назад, в день рождения, я сделал предложение своей девушке. А отец при всех оскорбил её и запретил жениться. После этого она оборвала со мной все контакты. Я собрал вещи и ушёл служить. Сейчас Аврора замужем, растит двоих детей — мальчика и девочку. Она на меня и отца не злится, но осадок остался. Впрочем, она говорит, что рада, что не вышла за меня. Кто знает, что бы вышло из нашей семьи? — Он помолчал и мягко попросил: — Послушай, Рози, если не трудно, подержи цветы, пока я посплю. Боюсь, на полке их помнут.

— Конечно, давай, — сказала я, принимая из его рук букет.

Теперь хризантемы казались мне хрупким сокровищем, которое требовало нежности и осторожности.

Калеб удобно устроился на сиденье, закрыл глаза. Его лицо расслабилось, лишь у глаз и на лбу проступили едва заметные морщинки. Короткие русые волосы лежали аккуратно, и я была уверена: он не возился с ними перед зеркалом два часа, как я — и всё равно моя голова выглядела как солома. Его загорелая кожа выдавала долгие дни под палящим солнцем, а пухлые губы словно говорили о том, что за семь лет ему очень не хватало поцелуев. От них невозможно было отвести взгляд.

Этот мужчина в военной форме заполнил собой все мои мысли. Они не покидали меня несколько часов и, кажется, уже не покинут никогда.

Долгие переезды в автобусах всегда выматывают, и даже под грохот радио и гул голосов можно провалиться в сон. Меня это тоже не миновало. Как ни старалась я бережно держать ароматный букет белых хризантем, но усталость взяла своё — я уснула крепко и надолго.

Очнулась я уже вечером: за окном сгущались сумерки, и вдоль дороги мелькали огни магазинов. Букета в руках не оказалось — кто-то забрал его, пока я спала, зато плечи укрывал тёплый плед, пахнущий мужским одеколоном и лёгкой дымкой.

— Спящая красавица проснулась, — тихо усмехнулся сосед.

— Неужели я заснула? — удивилась я. — А где твой букет?

— Ты его раздавила своим весом, — с притворной печалью произнёл Калеб.

— Не может быть! Прости, я же держала его, а потом...

— Да успокойся, я пошутил, — рассмеялся он. — Букет цел, я переложил его на свободное сиденье. А за заботу — спасибо.

— Так шутить нельзя! Я поверила!

— Не принимай всё так близко к сердцу. Даже если бы ты его сплющила — я купил бы новый. Выход есть всегда. Кстати, о новом букете... держи.

И к моему изумлению, Калеб протянул мне красивый керамический горшок с белой хризантемой.

— Я заметил, как тебе понравились мои цветы. На остановке забежал в цветочный магазин. Кустовых хризантем не нашлось, но этот комнатный цветок мне показался очень уютным. Решил подарить тебе. Ты переезжаешь к брату — он будет согревать тебя холодными вечерами.

— Спасибо, это так неожиданно... — выдохнула я. — Мне действительно понравился твой букет, но больше всего — его смысл. Уверена, твоей маме он придётся по душе.

— Надеюсь. Хотя не знаю, как она встретит мой приезд. Мама сильно обиделась, когда я уехал, даже на письма не отвечала сначала. Потом стала слать подарки и просить вернуться. А я последние полгода ей не писал — времени не было. Как только сажусь за письмо, сразу начиналась стрельба.

— Не переживай, — мягко сказала я. — Для неё будет счастьем, что единственный сын вернулся живым и невредимым. Ты окончательно уходишь из армии или просто в отпуске?

— Ещё не решил. Командир дал две недели на раздумья. Трудный выбор: я хочу защищать невинных, но не хочу убивать — даже если они заслуживают смерти.

От его слов по спине пробежал холодок. Действительно, как можно убить человека и жить с этим?

— Но защищать можно и по-другому, — ответила я. — Например, в суде — адвокатом, или стать полицейским. Риск, конечно, есть, но он меньше.

— Всё равно он есть. Я думаю над этим уже два года, и ответа нет. У меня высшее юридическое, мог бы работать адвокатом, но это меня не вдохновляет.

— Ничего себе! — удивилась я. — Я два года проработала в адвокатской конторе секретарём — без образования и вакансии адвоката. А ты говоришь об этом так легко.

— У всех свои приоритеты, Рози. Я стал адвокатом, потому что отец настоял и оплатил учёбу. А когда сказал, что хочу быть врачом, он просто рассмеялся.

— Прости, не хотела тебя задеть.

— Ты меня не задела. Но ты права — наша жизнь как игра, только мы не умеем в неё играть. — Он помолчал и продолжил серьёзно: — Жизнь человека хрупка. Одно неверное движение — и её нет. Как хрустальная ваза: уронишь — разобьётся на осколки, и лишь один шанс из ста склеить её. Но кому нужна изувеченная ваза? Она только портит вид. Так и с человеком: кто захочет инвалида? Все ищут полноценную пару, чтобы родилось здоровое потомство.