— Ты рассматривал кота?

— Тебя Стёпушка звать?

Стёпка и забыл, что они особо не представились друг другу. Они, конечно, знали, и имя, и фамилию, одноклассники всё же. Но ведь так не знакомятся.

— Стёпка меня зовут.

— А меня Илья. А мама меня Илюшей зовёт.

— Как мило.

— Дурак.

— Сам такой.

Илья скептически посмотрел на него, отряхивая штаны:

— Вроде и в очках, значит, умный должен быть. Кот мяукает у двери ванной, значит, хозяйка там.

Они посмотрели друг на друга, терзаемые беспокойством.

— Пошли к деду Антону.

— К кому?

— Увидишь.

Стёпке стало страшно. Он едва поспевал за Ильёй. Никакой дед Антон их слушать не будет. Где это видано, чтобы взрослые всерьез послушали ребёнка? Со Стёпкой такого не бывало. Может, незнакомого деда Антона дома не будет?

Тот был дома. Мало того что дед Антон не прогнал их, так ещё и выслушал. Он ничего не сказал, узнав, что они прогуляли школу и смотрели в чужое окно, лишь взглянул из-под кустистых бровей, на минуту исчез за дверью, потом появился с ящиком инструментов. Так и не сказав ребятам ни слова, дед Антон решительно побежал вниз по лестнице.

— Куда он?

— Шевелись давай.

Дед Антон, несмотря на возраст, оказался у двери первым.

— Иванна? Ты дома?

Так же тихо, как и было. Степка не успел и глазом моргнуть, как дед Антон небольшим сверлом одолел дверной замок и зашёл в квартиру. Ребята двинулись за ним. Стёпка понял, что цепляется за Илюшин рукав, но тот был не против.

— Иванна? Ты живая?

— Антоша? — послышался из ванной голос. — Это ты? Слава богу!

— Иванна, ты чего там?

— Щеколда заела, Николаич. Уже два часа тут сижу.

— Погоди, я сейчас.

С этим замком дед Антон справился ещё быстрее. Удар ноги — и нет щеколды, вывалилась. Марь Иванна вышла, вся заплаканная и растерянная.

— Ох, Антон, да как так? Чуть не померла со страху. И никак, понимаешь. Ни туда, ни сюда. А ты как попал ко мне?

Дед Антон смущенно повернулся к мальчишкам, радостно сопевшим рядом. Оба мальчика лучились счастьем: ура, всё обошлось! Марь Иванна жива. Стёпка был рад ещё и тому, что оказался прав, и не зря поднял тревогу. Победителей не судят.

— Да вот, ребята беспокоились. Мол, не видать тебя в окне, а всегда было видать. Пришли ко мне, ну я и… Не переживай, входной замок мы вмиг починим. Правда, ребята?

— Правда, Антон Николаич.

— Конечно, дедушка Антон.

Марь Иванна расплакалась и от души расцеловала обоих мальчишек.

— Ох, спасибо, касатики. Ох, молодцы какие.

Замок они действительно чинили втроём. Дед Антон сходил в хозяйственный и всё поменял, а мальчишки помогали держать инструменты. Потом все пили чай у Марь Иванны. Она забеспокоилась, что из-за неё, глупой, они уроки пропустили. Позвонила их мамам (Илюшиной домой, а Стёпкиной в больницу) и долго благодарила за то, какие ребята у них хорошие и как помогли ей.

— Ты заходи, Стёпушка, не стесняйся. Когда хочешь заходи, слышишь?

— Хорошо, Марь Иванна.

— И ты, Илюша.

— Ладно, Марь Иванна.

Когда за бабушкой закрылась дверь, мальчики посмотрели друг на друга и улыбнулись. Иногда такие вещи понимаешь сразу — вот не было у тебя лучшего друга, а сейчас он появился. И этого не изменить. Судьба, как сказал бы Илья.

Летопись 5.

Кир Сергеич

Квартирка у Кира Сергеича была небольшой, а кухня и вовсе похожа на лифт. Три шага до окна. Кир Сергеич открыл форточку, и в кухню ворвался бодрый мартовский воздух, наполненный колючими снежинками. Два шага до стола, чтобы включить кофеварку. Её тихое жужжание — неизменная часть утреннего моциона. Насыпать корм коту, аккуратно, чтобы попасть точно в миску. Кот Хельсинг не любил беспорядка, и если еда просыпалась на пол, недовольно мяукал. Целый ритуал, как говорит обычно внучка Алёнка. Но Кир Сергеич сказал бы: постоянство.

Затем работа — важнейшая часть его жизни. Писательство стало его отдушиной. С помощью рук, порхающих по клавишам печатной машинки, используя всего тридцать три буквы, он приносил в этот мир истории. Еще год назад не было завязки, лишь идеи, бьющиеся в голове беспокойными мотыльками. Не было персонажей, сюжета, — сейчас же всё это есть. Киру Сергеичу хочется успеть записать, ухватить в сознании нечто сиюминутное, неподвластное времени и пространству.

Тексты скрашивали его мир. Яркие образы вспыхивали в сознании, оседая символами на листе. Придуманные истории — его отдушина, они словно глоток воды из ручья в жаркий день, или звон колоколов в Пасхальное воскресенье. Кир Сергеич ощущал единство с текстом, его тепло и пульс, а затем отпускал на волю, как беззаботную птичку.

Кир Сергеич различал блики, очертания, образы. Его кот чёрный, и это хорошо, Кир Сергеич его почти видел. Не наступить бы, вот главная беда. Но Хельсинг не из тех животных, на которых можно наступить.

— Я-у-у! — это Хельсинг пришёл с улицы и влез в форточку. Его гибкое тельце легко проникло внутрь, и кот прыгнул на колени к хозяину.

— Пришёл? Ну как там?

— У-я-я! — вскрикнул кот. Он в восторге от марта. Как не понять? Он бы и сам был в восторге, если бы был молодым котом, который впервые встречает весну. Кир Сергеич представил, как юркий прохвост носится по крышам и деревьям подобно чёрной молнии.

— Понимаю, Хеля. — Вот дела, внучка назвала кота Хельсингом. Язык сломаешь. Говорит: похож.

Его печатная машинка специальная, со шрифтом для слепых и слабовидящих. Зрение, что отняла болезнь, компенсировало богатое воображение. Он отлично помнит синеву неба и зелень травы. Иногда Кир Сергеич нарочно выбирал сюжеты, в которых можно окунуться в яркую лазурь моря, или насладиться свежестью летнего луга.

Надо писать. Кот, поев, свернулся в клубок на коленях.

Записывать свои истории он стал не так давно. Всю жизнь проработал учителем, всё откладывал, сомневался. Боялся пробовать. И вот когда жизни осталось всего ничего — решился. Чего уже бояться-то? Что не опубликуют? Ну и пусть. Зато он снова побывает в пустыне, как тогда, в семидесятых. А захочет — и в космосе. Мир огромен и удивителен, когда ты наделен воображением. Конечно, жаль, если его истории никто, кроме внучки, не прочтет. Иногда ему очень хотелось обсудить прочитанное. Но не с кем. Герои жили в его голове, как узники, и лишь на страницах оживали. Кир Сергеич думал, что он всего лишь передатчик между миром эфирным, где рождаются герои, и миром живым. Не расскажет он историю, умрёт, а с ним и его герои. Грустно.

Ровно в одиннадцать приходила внучка Алёнка. Кир Сергеич слышал её шаги издали, еще из подъезда. Чмокнув его в щеку, она обычно ставила на плиту воду для супа. У внучки свой ритуал, и Кир Сергеич хорошо его знал. Она перемещалась по небольшой кухоньке так легко, как могут только совсем молодые люди. Мимоходом гладила Хельсинга, грела остывший кофе, подсовывала под его руку таблетки. Беззлобно ворчала, что плохо ужинал накануне, и почти вся еда осталась нетронутой. Кир Сергеич не обращал внимания на легкую суету и писал, писал. Он знал, внучка не обидится. Наконец, сцена в истории закончена, и он устало откинулся на спинку стула.

— Ну как, дедушка? Получается?

— Нормально. Жить будут.

Он выпил подогретый кофе, поцеловал внучку, спросил, как дела на работе. Кир Сергеич спиной ощущал, как она хлопочет позади него, нарезая овощи для супа, и в душе его теплилось спокойствие и умиротворение.

— В больнице сегодня такая суета, ты представить себе не можешь. Если я когда-нибудь стану врачом…

— Станешь, конечно, — улыбнулся Кир Сергеич.

— Ох, если стану, я там устрою всё по-своему.

— Тогда нужно стать главврачом, детка.

— Ага.

Затем внучка читает свежую главу, чуть сбиваясь, потому что волнуется за героев. С её звонким голоском он заново переживает события в тексте.