— Авария. Помнишь, я рассказывала. В ней погибли наши мама и папа. Сестра была с ними.

— Извиняй, — поднял руки Толян, — и что же, она ударилась головой и теперь… ну.

— Что ну?

— Она того? Не соображает?

Когда говорили, что сестра сумасшедшая, Таня всегда сердилась. Вот она, крайняя, сотая тема, которую лучше не трогать.

— Нет! — крикнула она и смутилась. На них обернулись. — Нет, она нормальная. Прости. При аварии мои родители погибли, а сестра пострадала. Она сильно ударилась, повредила позвоночник и мозг. Просто чудо, что она всё же ходит и говорит. Да, не слишком хорошо ходит, и плохо разговаривает, но это мелочи, понимаешь?

— Понимаю, — грустно сказал Толян. — Значит, это и есть твоя тайна?

— Что за тайна? — не поняла Таня. Она немного успокоилась, увидев, что Толян не смеётся над Инной.

— Ну типа, знаешь, — покачал головой парень, — я по телеку видел. Там говорили, что у каждого есть тайна, которой они не хотят делиться.

— Да, эта тема не входит в топ моих любимых, — вздохнула Таня. — А у тебя есть такие темы?

— Есть. — Толян так смутился, что начал оглядываться по сторонам, словно в поисках путей отступления. — Но я типа не могу пока сказать, понимаешь? Это, как бы личное, ну?

— Хочешь сказать, мы недостаточно знакомы для этого? — улыбнулась Таня, глотнув кофе. Тот был крепким, но вкусным. Пенка из молока, две ложки сахара — всё, как она любит.

— Нет, просто личное, Танюх.

— Понятно. А ты пробовал вафли?

Весь вечер они болтали, как заведенные. О чём угодно: сумчатые животные, автомобили, фильмы. У Толяна была удивительная способность — любое своё незнание он превращал в преимущество. Не читал Диккенса? Зато смотрел передачу про детей в Африке. Они тоже, знаешь ли, страдали. Не изучал философские труды? И слава вам, все боги мира. Нужно до всего философского в мире доходить своим умом, разве нет? Философ говорит, что смысл жизни в этом, а ты думаешь — в другом.

— Разве не так, Танюх? — улыбался он чуть щербатой улыбкой, и Таня смеялась.

Ей всё в Толяне нравилось: чубчик на лбу, светлые ресницы, ямочка на щеке. Он мог считаться красивым парнем, пока не обнаруживалась в разговоре его обескураживающая безграмотность. Таня думала, что это несправедливо. Толян не виноват, что не получил достойного образования. Он учился бы хорошо, если бы не пьющие родители, бросившие детей. Толян был бы самым умным в классе, и, возможно, в университет поступил бы. Но он и так был неплох. Строил прекрасные домики из вафель, и когда солнечные лучи запрыгали по железным подносам официантов, тут же предложил игру. Он провел черту клубничным сиропом, прямо посреди стола.

— Давай так. Когда солнечный зайчик будет на твоей стороне, ты сделаешь глоток кофе и расскажешь то, что никогда не делала. А если у меня, то я.

Таня согласилась. Зайчики легко проникали в их окно, скользили по блестящим подносам снующих мимо официантов и не оставляли их без глотка кофе.

— Я никогда не был в Китае.

— Я никогда не пила виски.

— Я никогда не был в Индии.

— А я никогда ещё не проваливала экзамены.

— В Америке тоже не был.

Таня быстро уловила путь этого пройдохи.

— Погоди, а хоть где-нибудь ты был?

— Не-а, — улыбнулся Толян, обнажая щербинку и сверкая ямочкой. — Нигде, кроме нашего города, я не был.

— Тогда это нечестно, — насупилась Таня. — Ты будешь перечислять страны, в которых не был, а я душу свою наизнанку выворачиваю.

— И впрямь, нечестно. Давай следующее мое признание вот прям как в ток-шоу будет.

Они замерли, ожидая очередного маленького служащего солнца. Кофе в стаканчике заканчивалось, но ни Таня, ни Толян не хотели признаваться в этом и пили остатки мелкими глотками. Виданное ли дело, тридцать рублей за стаканчик кофе. Наконец, лучик попал на ту сторону, где лежали локти Толяна.

~ Эх, ну ладно, — решился Толя, — так, что там. Эмм, я никогда… не ел ананасы. На медкомиссии при военкомате я сказал, что у меня на них аллергия. Военком смеялся. Из-за этого не ставят «не годен», понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Таня, — Так ты служил?

— Не-а, — беззаботно ответил Толян, — у меня порок сердца.

— Что? — опешила Таня. Это серьезное заболевание, его не будешь упоминать, попивая кофе.

— Да не боись, я таблетки пью. И не такая уж здоровая у меня дыра. Просто мамаша, когда беременная была, всю дорогу пила, понимаешь? Вот и вышло так.

— Ого, — она отпила кофе, переживая его проблему, как свою, — прости. Это твоя тайна?

— Нет, не эта, — отмахнулся Толян, — есть похлеще. Братки с района узнают, не поймут, понимаешь?

— Понимаю.

И в этот момент лучик опустился прямо на её ладонь. Появился, чтобы тут же исчезнуть — солнце село, и кафе погрузилось в приятную полудрему сумрака и милых шепотков. Таня могла сделать вид, что не было этого последнего лучика. Но он был, и Толян его видел. Он открыл одну из своих страшных тайн, теперь была очередь Тани. Она поймала его взгляд, полный интереса и, о боже, любви. Таня могла ошибиться, но вот так, не дыша, в фильмах смотрели только влюблённые. Что же ей рассказать? Да и глоток в стаканчике остался только один. Может, о том, что больше всего на свете она боится потерять сестру-инвалида?

На месте Инны должна была быть она. Это часто снилось ей, и это могло стать тем, что считают личной тайной. Они хотели поехать всей семьёй, но Таня заупрямилась, разревелась из-за пустяка, и в кино отправились без неё. В наказание. Тане было пятнадцать, а её сестре семнадцать. Затем — мучительные часы в неведении: должны уже приехать, но нет и нет. И после — звонок из полиции. Голос не был бездушным, как говорят в кино. Девушка на том конце провода оказалась ужасно не профессиональна. Она рыдала вместе с Таней.

— Простите. Я вынуждена сообщить… Ваши родители погибли в автокатастрофе… Грузовик навстречу. Ваша сестра не была пристегнута. Она вылетела на встречную полосу. Она жива, одна из всех. Простите. Простите.

Сколько ей было, той девочке? Едва ли больше двадцати. Она плакала вместе с Таней, давала советы. Именно она помогла Тане. Не психологи, не социальные работники. Их с сестрой взяла к себе бабушка Маша, мама отца. К сожалению, бабушка умерла, когда Тане исполнилось восемнадцать. Зато она помогла с покупкой квартиры. Продала их родительскую трёшку и купила на Вишнёвой, поменьше. Оставшиеся деньги должны были пойти на образование Тани, и на лечение Инны, но почти все ушли на лечение. Хорошая новость — Инна стала ходить и говорить. Плохая — учёба Тани была оплачена на три года, летом нужно было снова искать деньги. Все ее заработки уходили на их квартплату, на таблетки для Инны, лечение и еду.

— Так чё, Танюх? — спросил Толян.

И Таня сказала, только совсем не то, что планировала. Они сама не поняла, почему именно эти слова выскочили, как чёрт из табакерки:

— Я никогда не занималась сексом.

Повисло молчание. На соседних столиках тоже. Таня готова была сквозь землю провалиться. Неужто она это сказала? Ужасно. Сейчас Толян подумает, что она…

Толян покраснел пуще неё, но бодро ответил:

— Ну и что? Это ж, хорошо, Танюх. Ты должна, как это…

— Как что?

— Ну, не знаю. Как знамя это носить. И стыдиться тут нечего, слышь?

— Ну да, — вздохнула Таня, — может быть, это потому, что я некрасивая. Или потому, что я с больной сестрой всё время.

— Пф-ф. — Толян рассмеялся, но Таня поняла, что не над ней. — Некрасивая? Да ты красивее всех в этом городе, ну. Ты в зеркало-то себя видела?

Тане это очень понравилось. Не потому, что её назвали красивой, а потому, что сделали это искренне. Дима каких только слов ей не говорил: и красивая, и фигура у неё классная. Таня никогда не рассказывала ему про Инну. Про скромную квартирку, где требуется ремонт, и про могилы родителей не говорила. Диме не смогла, а этому парнишке всё рассказала. И здесь ей подумалось: если даже порок сердца — это для него не главное, то что главное? Что держит в душе этот парень с глазами, как у олененка Бэмби? А вдруг они поженятся? Ну вдруг? И он скажет: