Но самым скорым последствием был гнев; а гневу нужен был выход, нужен был виноватый.

Многие бранили президента Эйзенхауэра за небывалое признание, что шпионаж разрешил он сам. Загнанный Хрущёвым в угол, поставленный перед выбором между этим и признанием, что он не хозяин собственному правительству, поступить иначе он, по правде, почти не мог. И всё же я лично считаю, что президенту делает честь то, что он выбрал именно это, а не один из «лёгких выходов» — например, не сделал козлами отпущения Аллена Даллеса или «Ньюмана» с Пауэрсом.

Другие нашли себе иную мишень. Вслед за русскими они сделали символом лётчика. Свалить вину на одного человека — как поступил член палаты представителей Кэннон, предположив, что дело в «каком-то душевном изъяне» лётчика, — было куда легче, чем принять неприятную истину: вину придётся делить очень многим.

Впечатление, будто я «рассказал всё», убеждённость, будто я нарушил приказ, отказавшись убить себя, и мои слова на суде о том, что я «сожалею», прибавили этому осуждению веса.

Пока я сидел, у ЦРУ были веские и основательные причины ничего не делать, чтобы эти впечатления рассеять.

После моего возвращения домой дело обстояло иначе.

Козёл отпущения, по словарному определению, — это тот, кого заставляют нести вину за других или страдать вместо них.

А назначение козлов отпущения — ещё и способ не смотреть правде в глаза.

Вот, на мой взгляд, некоторые из ошибок, сделанных в истории с U-2. Я излагаю их здесь не затем, чтобы оправдать собственное поведение, и не затем, чтобы задним числом умничать (для этого уже поздновато — спасибо восьмилетнему запрету на эту книгу). Не хочу я и присоединяться к тем, кто рад бы свалить на Центральное разведывательное управление все наши беды. Такая простота — лишь ещё одно обличье всё того же поиска козла отпущения. Я верю в цену точных, верно оценённых сведений. Их нехватка, твёрдо убеждён, — одна из величайших опасностей для нашего государственного устройства в наш термоядерный век. ЦРУ — важнейшая часть нашей разведки. Подрывать его я вовсе не желаю.

Но это не значит, что я не хотел бы, чтобы оно работало лучше. Попрёки мои суровы, но, по-моему, и справедливы, и небесполезны. Для ЦРУ они не должны быть новостью: почти то же самое я говорил и на опросах по возвращении, и работая в учебном отделе. Быть может, напрасно, но я надеялся, что кое-какие из этих уроков к нынешнему дню уже усвоены.

Сказав это, хочу столь же ясно сказать и другое: я одобряю не всё, что ЦРУ сделало. Нехватка точных сведений — быть может, и одна из величайших угроз нашему существованию, но не единственная. Порой, торопясь к цели, мы забываем, ради чего к ней шли. Было бы горько, если бы, оберегая своё государство, мы забыли, что основано оно на мысли о ценности отдельного человека.

Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр, 1959 год.

Таковы некоторые тёмные стороны истории с U-2. Но во всём этом деле есть, по-моему, и сторона светлая.

В истории немало поворотов; история с U-2 была одним из них. Никогда больше мы не смотрели на мир прежними глазами. Никогда больше мы не были столь простодушны.

Когда мой U-2 сбили, вместе с ним рухнуло несколько наших самых заветных иллюзий: будто Соединённые Штаты слишком благородны, чтобы прибегать к постыдным вражеским приёмам шпионажа; будто мы неспособны действовать в свою защиту, пока на нас не напали.

Не уверен, что потеря так уж велика.

Как народ мы, американцы, в мае 1960 года и в последовавшие дни немного повзрослели. Как всякое взросление, порой это было больно.

И всё же, подозреваю, у многих известие о том, что мы приглядываем за Россией, вызвало чувство, схожее с тем, какое испытал я в 1956 году, узнав об операции «Перелёт»: гордость, что Соединённым Штатам хватило ума задумать и провести разведывательное дело такой дерзости и важности; облегчение, что мы не проспали, не оказались совсем безоружны.

Склонен я согласиться и с Филипом М. Вагнером, писавшим в июньском «Харперс» за 1962 год, что признание президента Эйзенхауэра в том, что Соединённые Штаты занимаются шпионажем, «имело ряд благотворных последствий».

«Во-первых, оно разом вызвало уважение к американской разведке, какого в Европе прежде не было. Такое же уважение оно вызвало и в России. Оно же заставило круто пересмотреть оценки американской военной мощи, а такие оценки сильно влияют на ход дипломатии. Если мы сумели сохранить в тайне это, то какие ещё тайны мы, быть может, храним? Так ли мы слабы, как многие уверяли? Пожалуй, нет. Оно повлекло за собой и другие пересмотры. U-2 был убийственным отзывом о мнимой неуязвимости русской противовоздушной обороны».

Не уверен я и в том, что иные из тёмных сторон не окажутся полезны. Не так уж плохо, что мы стали с подозрением относиться к побуждениям, стоящим за иными правительственными заявлениями; что мы спрашиваем себя, скрывают ли те или иные сведения от общества ради «государственной безопасности» или по чисто политическим соображениям; что выборным нашим начальникам порой приходится оправдывать свои поступки перед теми, кого они представляют; что мы требуем от должностных лиц — хотя и не всегда добиваемся — большей честности.

Иначе выйдет то правление, какое мы видим в Советском Союзе, Венгрии, Чехословакии, коммунистическом Китае и других местах.

После истории с U-2 шпионаж завоевал в Соединённых Штатах такое признание, что стал чуть ли не всеобщим поветрием. Начавшись с того, что Америка открыла для себя романы Иэна Флеминга о Джеймсе Бонде и телевизионные представления вроде «Я — шпион», дело дошло до куда более правдивых романов Джона Ле Карре и других.

В 1960 году, в первых легендах прикрытия после того, как U-2 был сбит, Соединённые Штаты отрицали, что занимаются столь неприглядным делом, как шпионаж.

В 1968 году, когда захватили «Пуэбло», Соединённые Штаты с самого начала откровенно признали, что судно было послано добывать сведения.

На моём суде в августе 1960 года, когда я по совету защитника сказал, что «глубоко раскаиваюсь и искренне сожалею», многие в Штатах бранили меня за это.

А в декабре 1968 года, когда представитель правительства Соединённых Штатов подписал бумагу с признанием, что «Пуэбло» вторгся в северокорейские воды, и тут же заявил, что это ложь и подписано лишь ради освобождения команды, попрёков почти не было.

К добру или к худу, мы выросли и научились принимать кое-какие приметы нашего времени, как бы неприятны они ни были.

Впрочем, не мы одни. В 1960 году Советский Союз ещё отрицал, что пользуется шпионами. В 1962 году освобождение Пауэрса и Абеля было не обменом, ибо Абель вовсе не их человек; это был просто жест советского человеколюбия ради семей обоих (о чём, надо думать по скромности, в СССР не потрудились и объявить). А потому я с немалым весельем прочёл в ноябре 1969 года сообщение телеграфного агентства о событии в Восточном Берлине. Одну из тамошних улиц переименовывали в честь Рихарда Зорге, замечательного разведчика, добывавшего для русских немецкие и японские тайны. На торжестве, по сообщению из-за железного занавеса, присутствовали самые прославленные русские шпионы, и среди них некий Рудольф Абель.

В 1970 году U-2 исполнится пятнадцать лет. Точнее, тем немногим, что уцелели.

Из первых машин уцелело меньше трети. Ни одна не умерла от старости. Ни одну не разобрали на части. Все погибли насильственной смертью. На счету коммунистического Китая по меньшей мере четыре, у Кубы — две, у России — одна. Коммунистический Китай обнародовал снимок четырёх сбитых им машин. На деле их может быть и больше. Эти самолёты принадлежат националистическому Китаю, и летают на них его лётчики. Кроме катастрофы, в которой погиб майор Андерсон, ещё одна машина упала, возвращаясь из полёта над Кубой.

По иронии, самолёт, столько раз попадавший в заголовки шестидесятых, в это десятилетие вовсе не выпускался. Его перестали строить ещё в конце пятидесятых.