Ни для кого не тайна, что U-2 с лётчиками ВВС США снова доказал свою цену над Вьетнамом. В остальном его нынешнее главное дело — брать пробы воздуха на больших высотах, чтобы обнаруживать и мерить радиоактивность. Не так давно U-2 сыграл важную роль и в работе по сбору данных о высотной болтанке — чтобы понять, как она скажется на сверхзвуковых пассажирских машинах.
Иным кажется, что с появлением спутника U-2 устарел — как будто бы разведчика-агента вытеснил разведывательный полёт. Ни то ни другое неверно, и обманывать себя тут, по-моему, опасно. У каждого были и остаются свои возможности, и каждый добывает то, чего не добудет другой. Насколько мне известно, спутник не может пролететь над страной в любой час дня и ночи и снять именно то, что ему нужно. Не может он лететь и достаточно медленно, чтобы записать радио- и локационные переговоры целиком. Да и при всех уверениях с обеих сторон, и русской и американской, я до сих пор не видел ни одного снимка в доказательство того, что их фотоаппараты различают войска в поле, а тем более что-нибудь помельче. Может быть, когда-нибудь. Но пока меня не убедили.
И всё же остаётся правдой, что как самолёт U-2 — вид вымирающий.
Когда я начинал работать в «Локхиде», у меня было около шестисот часов налёта на U-2. Сегодня их больше двух тысяч. Я знаю эту машину и уважаю её, и мне хотелось бы, чтобы век её продлился. Из множества возможных применений, приходивших мне в голову, два, пожалуй, стоит помянуть. Первое: НАСА или, скажем, один из крупных университетов мог бы получить у ВВС такой самолёт и переделать его под установку телескопа для астрономических работ. Он летает выше девяноста процентов земной атмосферы, и снимки выходили бы на редкость чёткими. Второе: телевизионная сеть могла бы купить несколько машин для передачи снимков погоды. Тогда, собираясь утром на работу, зритель видел бы не только, что делается над его городом, но и следил бы, как надвигаются грозовые фронты, и знал бы, чего ждать. Только тот, кто летал на U-2, понимает, до чего наглядна такая картина сверху.
Есть, я уверен, и другие возможности — скажем, съёмка карт, особенно там, где их до сих пор нет. И, желая продлить век U-2, я, признаться, не вполне бескорыстен. Ибо 1970 год, вероятно, положит конец моей связи с этой машиной. В октябре 1969 года, когда книга подходила к концу, «Келли» Джонсон сообщил мне, что испытательной работы по U-2 стало мало и с начала 1970 года мои услуги «Локхиду» больше не понадобятся.
Пока я пишу эти строки, вполне возможно, что последний свой полёт на U-2 я уже совершил.
Сожалею ли я о чём-нибудь? Да, кое о чём. Больше всего — не о том, что полетел 1 мая 1960 года; скорее наоборот: о том, что мы не сделали большего, пока была возможность. У нас были и случай, и лётчики, и самолёты, и, я искренне верю, была нужда. И всё же с самого начала программы в 1956 году мы совершили над Россией куда меньше пролётов, чем могли. Больше того, с начала 1958-го и до апреля 1960 года — почти ни одного. Если программа была важна для нашего выживания в 1956 и 1957 годах — а я убеждён, что была, — то один только полёт, разоблачивший русскую бомбардировочную мистификацию и открывший нам, что СССР делает ставку на ракеты, уже стоил всех расходов на неё, сберегши не только миллионы долларов, но, возможно, и миллионы жизней. А с развитием русской ракетной техники пролёты становились всё нужнее. Мы могли сделать куда больше, чем сделали. Жаль, что не сделали. Остаётся надеяться, что время не покажет, что это была одна из самых дорогих наших ошибок.
Вот моё самое серьёзное сожаление. Есть, разумеется, и другие. Но участие в операции «Перелёт» к ним не относится. Им я очень горжусь. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы многого из того, что за этим последовало, не случилось вовсе, — но я знаю, что послужил своей стране, и, по-моему, послужил хорошо.
А это удовлетворение немалое.
В тот день, когда все люди и все народы придут к согласию, ни U-2, ни RB-47, ни EC-121, ни корабли-шпионы, ни спутники слежения — ни их преемники — больше не понадобятся.
До тех же пор новые «происшествия» почти неизбежны.
Но это не значит, что мы не можем учиться на своих ошибках.
ЭПИЛОГ
Фрэнсис Гэри Пауэрс-младший[2]
После того как отца сбили над Советским Союзом, холодная война продлилась ещё тридцать один год. История с U-2 вынудила правительство США открыто признать, что созданная ЦРУ всемирная разведывательная сеть способна проникать в Советский Союз. Работа эта, по словам президента Эйзенхауэра, была «жизненно важной, но неприятной необходимостью, чтобы не допустить нового Пёрл-Харбора».
Хотя полёт моего отца — двадцать четвёртый над Советским Союзом — оказался последним над этой страной, U-2, которыми распоряжалось ЦРУ, продолжали летать в разведку над Кубой, Ближним Востоком, Китаем, Юго-Восточной Азией и другими краями. И новые U-2 были сбиты ракетами SA-2 — тем же оружием, что сбило самолёт моего отца 1 мая 1960 года. ЦРУ распоряжалось U-2 до 1974 года, когда уцелевшие машины были переданы военно-воздушным силам США.
Вернувшись в Соединённые Штаты, отец недолго работал в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, под Вашингтоном: учил людей, как держаться, если попадёшь в плен и на допрос. Однажды, сворачивая за угол коридора, отец столкнулся с красивой женщиной. Кофе разлился. Он предложил Сью Дауни купить ей другую чашку, а поскольку его машина была в ремонте, из завязавшегося разговора сумел выхлопотать, чтобы она подвозила его на службу. В благодарность он позвал её обедать. Она согласилась, и вскоре обед превратился в ужин, а ужин — в роман. С первой женой, Барбарой, отец к тому времени разъехался. Их брак, шаткий с самого начала, не пережил ни того, что отца сбили, ни его тюрьмы, ни последовавшей газетной шумихи. Официально они развелись в январе 1963 года.
Сидячая работа в ЦРУ отцу надоела. Ещё когда он вернулся из Советского Союза, Келли Джонсон, создатель U-2, сказал ему, что он может прийти в «Локхид» в любое время, как только понадобится работа. Осенью 1962 года отец этим предложением воспользовался. Пройдя медицинское и психологическое обследование и заново подтвердив право летать на U-2, отец перебрался в Калифорнию — работать у Джонсона в локхидовском «Сканк уоркс». Тем временем отношения на расстоянии со Сью Дауни отца не устраивали, и он позвал её в Лос-Анджелес погостить. Через несколько недель он сделал ей предложение. Она получила два бриллианта — по одному за каждый год их знакомства. Они поженились и стали семьёй, в которую вошла и моя сестра Клодия, дочь мамы от первого брака. Я появился в 1965 году.
В 1969 году отец засел за книгу о своей жизни. Незадолго до того, как в начале 1970 года «Операция „Пролёт“» вышла в свет, Келли Джонсон вызвал его к себе в кабинет в Бербанке и сообщил, что работы для него в «Локхиде» больше нет. Келли сказал ему и другое: что жалованье за его работу лётчиком-испытателем U-2 ЦРУ платило прямо «Локхиду». (В то время U-2 как раз передавали военно-воздушным силам.) Похоже, управление готово было платить отцу жалованье, пока он молчит об истории с U-2, но выход книги взъерошил кое-кому перья в Лэнгли — и «Локхиду» пришлось с ним расстаться.
В 1972 году, после двух лет разъездов с книгой, лекций и выступлений на телевидении, отец нашёл лётную работу: он передавал сводки о погоде, о движении на дорогах и новости для радиостанции KGIL в Лос-Анджелесе. В 1976 году он стал вести с вертолёта репортажи о дорожном движении для четвёртого канала новостей KNBC. 1 августа 1977 года, во время такого репортажа над Лос-Анджелесом, его вертолёт разбился; погибли он сам и его оператор Джордж Спирс.
То, что было между тем августовским днём и неделями позже, когда я пошёл в среднюю школу, помнится смутно. Всё закружилось вихрем. Отец приятеля привёз меня домой из летней школы. Было около четверти второго. Не успел я переступить порог, как мама вытащила меня обратно — наскоро поесть в ближней закусочной и купить продуктов. Срочное сообщение о гибели отца мы пропустили: радио в машине было сломано. Когда мы вернулись домой, нас встретили две близкие подруги семьи, миссис Нефф и миссис Марлоу. Миссис Марлоу была женой Джесса Марлоу, ведущего новостей и отцовского сослуживца на KNBC. Миссис Нефф сказала: «Сью, вам лучше сесть». Мама в ответ попросила её помочь с покупками — поговорим, мол, через минуту. Миссис Нефф повторила: «Сью, вам лучше сесть». И вдруг мамино лицо переменилось; она смотрела так, будто увидела привидение. Пакеты с продуктами выпали у неё из рук, и я услышал, как мать сказала: «Господи, это Фрэнк. Если он жив — везите меня к нему; если он мёртв — скажите». Обе женщины только качали головами и разводили руками: то ли ещё не знали, то ли не говорили.
