Спал я в ту ночь мало. Рано утром я позвонил ему с ответом.
Третья и последняя наша встреча в мотеле прошла вполне по-деловому. Как всегда, говорил в основном Коллинз.
Мне следовало съездить в Вашингтон на инструктаж и кое-какие проверки. На следующей неделе будет отдан обычный приказ по ВВС, откомандировывающий меня туда на несколько дней. Он и прикроет моё отсутствие на базе, и обеспечит оплату проезда. Настоящие же указания — куда явиться в Вашингтоне и когда — устно передаст тот самый майор, с которого всё началось. Ехать в штатском. Номер в гостинице забронируют. Записаться там я должен под именем «Палмер, Фрэнсис Г.» — фамилия вымышленная, имя и инициал настоящие. Удостоверение на это имя, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, выдадут перед поездкой.
И снова Коллинз предупредил мой вопрос. Жёны от природы любопытны, а потому я мог сказать своей, что у меня будет ещё несколько месяцев, чтобы закончить дела и устроить всё необходимое. Мог назвать и размер жалованья, сказать, что буду работать на правительство — но ни при каких обстоятельствах не упоминать Центральное разведывательное управление — и что дело моё будет состоять в разведывательных полётах вдоль границ России. Ровно столько, чтобы она чувствовала себя посвящённой и понимала, насколько важна полная секретность. Не больше. Что до остальных — родителей, друзей — легенду для них мне дадут позже. А пока молчать.
Коллинз сообщил также, что сам выйдет на связь, когда понадобится. Если же мне зачем-нибудь потребуется найти его — есть телефонный номер, который следует запомнить. Там ответят в любой час дня и ночи.
За время наших встреч я несколько раз назвал Центральное разведывательное управление «ЦРУ». И каждый раз Коллинз слегка морщился. Сам он и остальные говорили только «правительство» или, чаще всего, «управление». Почти незаметно для себя я перенял ту же привычку.
Я усваивал науку.
Вот так, полагаю, и делаются шпионы.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
УПРАВЛЕНИЕ
Глава первая
Я никогда не считал себя шпионом, хотя в известном смысле такой взгляд, пожалуй, наивен: операции «Перелёт» суждено было изменить многие привычные определения шпионажа, перекинув мост от эпохи глубоко законспирированного агента «плаща и кинжала» к эпохе целиком электронного спутника-шпиона в небесах.
Мальчишкой я примерял на себя самые разные роли, но, любопытное дело, роли шпиона среди них не было. Оглядываясь назад, я, однако, вижу почти неизбежность в цепочке событий, приведших меня к двери того мотеля.
Я родился 17 августа 1929 года в Бердине, штат Кентукки, в самом сердце угольного края Аппалачей, вторым из шести детей Оливера и Иды Пауэрс. Остальные пятеро были девочками. Единственному же мальчику по стопам отца пойти не полагалось. Сколько себя помню, мне предстояло стать врачом — не по собственному выбору, а потому, что так решил отец.
Пауэрс-школьник, лет тринадцати.
Доводы его были просты: врачи зарабатывают, и семьи их нужды почти не знают. Проведя большую часть жизни в шахте, он знал только самую суровую сторону жизни.
Решимость эту закрепил случай, едва не стоивший ему жизни, когда я был ребёнком. Он работал тормозным на «моторе» — электровозе, тягавшем сцепки угольных вагонеток, — и в его состав врезался другой мотор; ударом отца прижало к своду выработки. Когда шахтёры наконец его вызволили, оказалось, что у него тяжело повреждено бедро. Но ни хромота, ни возвращавшаяся боль из шахты его не выгнали: другой работы не было. Одной из первых моих обязанностей мальчишкой, в Хармоне, штат Вирджиния, было каждое утро подниматься к шахте и узнавать, будет ли сегодня работа. Годы стояли депрессионные, и чаще всего её не было. Иногда по ночам я слышал, как родители говорят не о том, где взять следующий доллар, а где взять следующие пять центов. Случались дни, когда не хватало и на буханку хлеба.
К счастью, ни мне, ни сёстрам не довелось мучиться завистью. У наших друзей и соседей было немногим больше. Край был бедный.
Оттого что я рос единственным мальчиком среди пяти девочек, я сделался порядочным одиночкой. Главным моим занятием было чтение. История, исторические романы — другие времена, другие края — завораживали меня. Одно из самых горьких разочарований детства я пережил, прочитав об открытии Антарктиды адмиралом Бэрдом. Выходило, что неоткрытых миров больше не осталось, что все великие открытия уже сделаны.
Почти всё время, свободное от книг, я проводил на воздухе. Вместе с другими мальчишками я купался в местных речках и ручьях, ловил рыбу, понемногу охотился — на кроликов, белок, птицу, — но больше всего любил уйти один и бродить по Камберлендским горам. Лучше же всего было сесть на край высокого утёса на склоне и глядеть поверх долин. Оттуда мир виделся в такой перспективе, какой в повседневности мне было не найти.
Зелёный, холмистый, богатый лесом — прекрасный это был край, пограничье Вирджинии и Кентукки. Вернее, был бы, если бы не шахты. Их присутствие отравляло всё: воду в ручьях, надежду в жизни шахтёров. Они уродовали землю и старили раньше срока таких людей, как мои отец и мать.
Но даже с вершины горы никаких иных горизонтов для себя я не различал. Послушный сын, я принял отцовское решение, что стану врачом, хотя эта перспектива не занимала меня нисколько.
Была у отца и вторая мечта — самому выбраться из шахты. Он пробовал не раз, даже завербовался рядовым в армию на три года за двадцать один доллар в месяц. Но всякий раз возвращался под землю.
Та же непоседливость сидела и во мне. В отрочестве её подстегнули два случая.
Лет в четырнадцать мы с отцом ненадолго поехали по Западной Вирджинии и проезжали мимо аэродрома под Принстоном. Там шёл праздник, и большой щит зазывал прокатиться на самолёте за два с половиной доллара. Я упросил отца отпустить меня в воздух. В конце концов он сдался. Шла война, шахты работали на полную, и с деньгами стало не так туго.
Самолёт, показавшийся мне тогда невероятно большим, был «Пайпер-Каб». Лётчица с высоты моих четырнадцати лет выглядела старухой, хотя ей было, наверное, около двадцати. Мой восторг был так очевиден, что она продержала меня в воздухе вдвое дольше положенного. Отец вспоминает, что, когда мы приземлились, я сказал ему: «Пап, я оставил там своё сердце». Сам я этих слов не помню, но, скорее всего, так и было: точнее мои чувства не выразишь. В этом было что-то совсем особенное. Как лазать по горам, только лучше.
Впрочем, как ни понравилось мне это, к каким-то решениям о будущем оно не привело: будущее было решено за меня.
В 1945 году, когда я учился в предпоследнем классе, отец устроился на оборонный завод в Детройте и перевёз туда семью. Это был совсем другой мир, не Аппалачи. Патриотическая лихорадка тех дней оказалась заразительной: все вокруг что-то делали для страны. Все, кроме меня. Хотя я и был уверен, что отец никогда не даст согласия, я твёрдо решил на будущий год, окончив школу, уйти во флот.
Но в 1945 году война кончилась, и мы вернулись в Камберленды, где я и доучился последний класс — в Гранди, штат Вирджиния.
Я был горько разочарован тем, что Вторая мировая прошла мимо меня.
Чувство это только окрепло, когда осенью я поступил в колледж. Миллиган-колледж под Джонсон-Сити на востоке Теннесси, как и все тогдашние учебные заведения, был набит вернувшимися с войны ветеранами, и у каждого имелись в запасе рассказы о фронтовых подвигах. Я им завидовал. Похоже, я родился слишком поздно для всего важного.
Учиться в колледже мне, по правде, не хотелось; я просто уступал отцовскому намерению сделать из меня врача. Курс подготовки к медицинскому я одолел, но еле-еле: душа к нему не лежала. К тому же дома бедны были почти все. В колледже дело обстояло иначе. У других имелись машины, новая одежда, деньги на карманные расходы. Всё, что зарабатывал я, — официантом, посудомойщиком, натирая и надраивая полы, словом, на обычной студенческой подёнщине, — уходило на жизнь. Мне шёл двадцатый год, и хотелось встать на собственные ноги, оборвать родительские завязки, стать самостоятельным.
