Юношеский бунт мой случился не разом, а по частям. Первая пришлась на лето между школой и колледжем: понимая, что отцовских сбережений не хватит, я взялся за единственную работу с приличным заработком. Она же была единственным, чем, по клятве отца, его сын не займётся никогда: работа в шахте.
В школе я играл левым гардом в футбольной команде. В Миллигане занялся лёгкой атлетикой: стометровка, двести двадцать ярдов, прыжки в длину, эстафеты 440 и 880 ярдов. Пещер в округе хватало, и я увлёкся спелеологией. Жажду приключений это не утоляло, а только распаляло.
Миллиган был церковным колледжем и по части развлечений уступал большинству других.
А на медицинской подготовке их не было и подавно — во всяком случае для меня. Чтобы стать врачом, нужен особый склад человека. Каким бы он ни был, у меня его не оказалось. На третьем курсе, к великому неудовольствию отца, я бросил подготовку к медицинскому, оставив в качестве профильных два предмета, которые меня и вправду занимали, — биологию и химию.
Летом, дома, я нанимался на всякие стройки: помогал возводить мост через реку; укладывал железнодорожный путь; бил тоннель в горе между Вирджинией и Кентукки; ставил эстакаду-типпл — устройство, которое сортирует, промывает и грузит уголь. Ни одна из этих работ не годилась мне в профессию. Всё чаще я подумывал уйти на службу — хотя бы до тех пор, пока не решу, чего хочу по-настоящему. С того первого полёта в воздух я больше не поднимался, но восторга того не забыл. На последнем курсе я подал в лётные курсанты ВВС, прошёл испытания, выдержал их и был принят. Оставалось только подписать бумаги, что я и намеревался сделать сразу после выпуска.
Наконец-то, казалось, я вырвусь.
Тем временем отец совершил собственный, куда более важный прорыв. Несколькими годами раньше он вошёл в долю в сапожной мастерской, а со временем выкупил и долю компаньона. Пока отец был в шахте, мастерскую держала открытой мать, собирая заказы к его возвращению со смены. В конце концов починка обуви стала для него основным занятием — и он вырвался-таки из шахты.
А вот того, что его единственный сын тоже хочет перемен, он принимать отказывался.
В ту пору моя семья жила в Паунде, штат Вирджиния, — или в Зе-Паунде, как говорят местные. Века назад река здесь образовала излучину в виде подковы. Индейцы сообразили, что стоит перегородить горловину изгородью — и получится природный загон, по-английски pound, для лошадей. Первые белые поселенцы обратили те же триста акров в пашню. Мой дед владел там небольшой фермой с начала века. Перебравшись на кусок его земли, родители смогли выращивать собственные овощи, добавляя их к заработку сапожной мастерской.
Кроме семьи, в Паунде меня ничто не держало. Понимая это, отец напомнил, что дома меня не было целых четыре года, и убеждал, что ради матери я обязан пожить дома хотя бы несколько месяцев.
И снова я оказался послушным сыном, хотя далось мне это уже труднее. Скрепя сердце я упустил случай попасть в лётные курсанты.
В июне 1950 года я получил в Миллигане диплом бакалавра наук; северокорейцы вторглись в Южную Корею; и, пока многие мои однокурсники записывались добровольцами или были призваны, я устроился спасателем на бассейн в соседнем Дженкинсе.
Началась война, и даже отцу стало ясно, что рано или поздно служить мне придётся. Слегка сменив тактику, он принялся уговаривать меня дождаться призыва: тогда в армии пришлось бы отслужить всего два года, тогда как самый короткий контракт в ВВС был четырёхлетним.
Но я хотел летать. В октябре того же года, через два месяца после двадцать первого дня рождения, я наконец вырвался — завербовался в ВВС США на четыре года.
После начальной подготовки на авиабазе Лэкленд под Сан-Антонио, штат Техас, меня отправили на авиабазу Лоури в Денвере, штат Колорадо, в школу аэрофотослужбы. По её окончании я получил назначение в Уэстовер, штат Массачусетс, где работал лаборантом фотолаборатории.
Ещё в Лоури я вторично подал в лётные курсанты. Разрешение наконец пришло, и в ноябре 1951 года я отправился на учёбу в Гринвилл, штат Миссисипи.
Курсантская школа была суровой — намеренно суровой. Но благодаря плотной работе я вылетел самостоятельно всего после двадцати часов налёта. Самолётом был Т-6 — большая машина в 550 лошадиных сил, наследие тридцатых, когда она числилась истребителем первой линии. Последние десять часов инструктор почти не касался управления. И всё же сознание того, что его нет, что заднее сиденье пусто и я совсем один, стало настоящим потрясением — а следом накатила громадная уверенность в себе: помощь мне и правда не нужна, машина полностью в моих руках. Одна из подлинных радостей полёта, чувство, которое не пропадает, а лишь настаивается с годами, — это удовлетворение от полной ответственности, от того, что зависишь только от себя.
Но задолго до того, как я это осознал, — ещё на пробеге после первого самостоятельного вылета — я знал: летать я буду всю жизнь.
За шестью месяцами начальной лётной подготовки последовали ещё шесть месяцев повышенной — на авиабазе Уильямс в Аризоне, где я освоил Т-33 и F-80. Выпустившись из курсантов в декабре 1952 года — с серебряными крылышками над левым нагрудным карманом и новенькими блестящими нашивками второго лейтенанта на плечах, — я был направлен на авиабазу Люк под Финиксом, в школу воздушной стрельбы на F-84G, с предписанием в Корею.
На середине обучения меня свалил аппендицит. Из-за пропущенного в госпитале времени меня перевели в следующий поток. К моему выпуску подписание перемирия было делом дней.
И снова мне казалось, что я упустил случай повоевать, показать себя.
Когда предложили выбрать место службы — мирная Корея, Мэн или Джорджия, — я выбрал последнее и в июле 1953 года прибыл в 468-ю стратегическую истребительную эскадрилью 508-го стратегического истребительного авиакрыла на авиабазу Тёрнер под Олбани, штат Джорджия.
Затем были школа выживания в Хейзлхерсте, штат Джорджия, и школа выживания повышенной ступени на авиабазе Стед под Рино, штат Невада. Кроме обычной науки выживания — как продержаться с минимумом припасов в безлюдной местности, как прыгать с парашютом (пока с пятидесятифутовой вышки), — были и добавочные уроки, извлечённые из опыта Корейской войны: на случай плена. Нам рассказали о методах «промывания мозгов» и велели составить список вопросов, по которым нас можно было бы наверняка опознать, если, к примеру, нас захватят, а потом дело дойдёт до обмена пленными. Это были личные мелочи, которых противнику знать неоткуда: девичья фамилия матери, дни рождения родных, на какой позиции я играл в школьной футбольной команде, как звали тренера. Тогда, когда никакой войны не предвиделось, казалось маловероятным, что многое из этого мне пригодится. А кое-что из того, чему меня учили, я надеялся не применить никогда. В октябре 1953 года меня особым приказом направили на сверхсекретную базу Сандия в Нью-Мексико — на «курс применения DD50». За обманчиво скромным названием стояло вполне определённое обучение: как подвешивать и сбрасывать атомные бомбы с истребителя. Курс, включавший лекции о том, как атомная бомба устроена и как она подрывается, поневоле давал не только представление о размахе нашей ядерной готовности, но и весьма отчётливую картину оперативных планов США на случай войны.
Пауэрс — лётчик-истребитель ВВС США, начало 1950-х годов.
И не просто картину. По определённому сигналу тревоги мне надлежало явиться в назначенное место, где меня уже ждал бы заправленный самолёт с ядерным грузом на борту. В порядке подготовки мне выдали навигационные карты, чтобы я затвердил наизусть свой маршрут. И меня подробно ознакомили с моей персональной целью — по ту сторону железного занавеса.
В июле 1954 года я стал первым лейтенантом, что заметно прибавило жалованья — достаточно, чтобы в апреле следующего года решиться на серьёзный шаг: я женился на Барбаре Гэй Мур.
