Это и было одной из причин, побудивших меня взяться за книгу. Были и другие. Работа моя не была безопасной; случись со мной что-нибудь — и рассказ, скорее всего, не был бы рассказан никогда. И ещё одно, не последнее по важности: через несколько лет мои дети станут читать об истории с U-2 в школе. Мне хотелось, чтобы они знали правду.
Осенью 1968 года со мной связался Джон Доддс, главный редактор издательства «Холт, Райнхарт энд Уинстон». Доддс знал о прежних переговорах о книге и очень хотел напечатать мой рассказ, если я готов его написать. Я был более чем готов.
Мы со Сью слетали в Нью-Йорк и поговорили с ним. Вернувшись в Калифорнию, я известил управление о предложении «Холта» и в последний раз попросил разрешения напечатать свой рассказ.
Прождав несколько недель, я потерял наконец терпение. Раз уж они помогли приклеить Фрэнсису Гэри Пауэрсу ярлык корыстолюбца, я решил сыграть эту роль. Я написал им с издёвкой, что книгу писать буду и что, поскольку я рассматриваю предложения, а они так рвались книгу задушить, я с радостью рассмотрю и их лучшее предложение.
Это было, по-своему, моей декларацией независимости.
К моему удивлению, ответ я получил — в виде телефонного звонка с вопросом, не соглашусь ли я приехать в Вашингтон и обсудить дело. Я приехал, сразу же объявив, что намерен принять предложение «Холт, Райнхарт энд Уинстон».
Только тогда мне сказали, что управление против книги не возражает. Дать такое разрешение письменно они, разумеется, не могли, но пожелали, чтобы я знал: они рады будут сделать всё возможное, чтобы мне помочь.
Не будучи неблагодарным, я всё же вежливо отказался. Доступ к их бумагам, несомненно, пролил бы свет на иные самые тёмные стороны истории с U-2. Но такое сотрудничество несло бы с собой негласное обязательство. А это должен был быть мой рассказ, а не рассказ управления. Я решил рассказать всё так, как сам это прожил, — и, насколько сумел, так и сделал.
По ходу работы над книгой я сделал любопытное открытие. И это, как ни похоже на издёвку, вовсе не издёвка. Придушив книгу почти на восемь лет, управление оказало мне услугу. Теперь я могу рассказать эту историю куда полнее и откровеннее, чем это было бы возможно в 1962 году.
Я опустил лишь немногое, и по совести перед читателем скажу, что именно.
Я не привёл настоящей высоты полёта U-2. Надо думать, к нынешнему дню её знают и Россия, и Куба, и коммунистический Китай. И всё же — на случай, если не знают и если из-за этого может оказаться под угрозой жизнь лётчика, — она останется неназванной.
Я не перечислил, сколько было пролётов, и не рассказал, какие сведения были добыты. Рассуждаю я об этом так же, как тогда, когда впервые утаил это от русских. Утаив за многие часы допросов, я не намерен отдавать им это теперь — за цену книги.
Я не помянул некоторых сторон моей подготовки — и в военно-воздушных силах, и в управлении, — которые, возможно, применяются и поныне и потому могли бы пригодиться противнику.
Я не назвал имён других лётчиков, сотрудников управления, представителей «Локхида» и множества иных участвовавших в программе U-2 фирм. Не моё дело «раскрывать их прикрытие».
И я обошёл молчанием кое-что, способное, на мой взгляд, повредить нынешней государственной безопасности.
Только это и опущено.
Осенью 1969 года, когда книга подходила к концу, я сделал ещё одно, чего мне очень давно хотелось. Я написал письмо.
Дорогой Зигурд!
Много времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел тебя стоящим у окна во Владимире, когда меня уводили. Как ни радовался я отъезду, мне было очень горько, что ты остаёшься за этими унылыми стенами.
Ты, конечно, слышал, что меня обменяли на советского разведчика полковника Рудольфа Абеля. А вот о том, что было после моего освобождения, ты, вероятно, знаешь немного.
Одно из моих нынешних занятий — я пишу историю своей жизни; выйдет она весной будущего года. Работа над ней и перечитывание моего журнала и дневника подняли со дна память о многом, что я старался забыть.
Посылаю это письмо на имя твоих родителей, по адресу, который ты дал мне в ночь перед моим отъездом из Владимира. Если тебе разрешена переписка, я был бы очень рад весточке от тебя. Если адрес окажется верным, я пришлю тебе свою книгу, как только она выйдет. Из неё ты узнаешь обо всём, что случилось с тех пор, как мы виделись в последний раз.
Надеюсь, твои родители здоровы и благополучны. Мне было бы приятно, если бы ты передал им мои наилучшие пожелания и мою самую искреннюю благодарность за помощь и доброту, которые они мне оказывали, пока мы были во Владимире. Искренне твой, Фрэнсис Гэри Пауэрс
Через несколько недель мне пришло уведомление о вручении, которое я просил прислать. Почерк был знакомый; подписал его Зигурд. Ответа до сих пор нет, но мне безмерно легче оттого, что я знаю: он жив и, по всей видимости, уже не в тюрьме.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЛОС-АНДЖЕЛЕС, КАЛИФОРНИЯ, ЯНВАРЬ 1970 ГОДА
Когда в телевизионной беседе Джеймса Хагерти, пресс-секретаря президента Эйзенхауэра, спросили, какие уроки на будущее можно извлечь из истории с U-2, он ответил: «Не попадаться». Когда о том же спросили государственного секретаря Кристиана Гертера на заседании сенатского комитета по иностранным делам, он выразился лишь чуть иначе: «Не допускать аварий».
Не желая перечить столь высоким особам, позволю себе почтительно заметить: если это все уроки, какие мы усвоили, дело наше плохо.
Пауэрс и Сью с первым изданием книги, 1970 год.
1 мая 1970 года исполнится десять лет со дня «происшествия над Свердловском». Десять лет. Немалый срок, чтобы прятаться от правды. К добру или к худу, десятилетие вышло временем перемен — иногда мирных, чаще нет. Едва ли в мире осталось правительство, какое было в 1960 году. За это время правление в Соединённых Штатах сменилось четырежды, и столько же раз сменился директор Центрального разведывательного управления. Замалчивать обстоятельства истории с U-2 под предлогом того, что они всё ещё засекречены, больше нельзя — тем более когда время сделало слишком очевидным, что «засекречено» в этом случае лишь другое слово для «политически неловко», да и этот предлог уже потерял силу.
Хочется надеяться, что прошедшее время дало нам взглянуть на дело со стороны. Хочется надеяться и на то, что мы достаточно повзрослели, чтобы принять несколько горьких истин.
Первая: мы напортачили, и сильно, — не только во время «кризиса» с U-2, но и задолго до того, как он стал кризисом.
Мы не были готовы к тому, что самолёт может упасть в России. А ведь такая возможность существовала с самого начала программы. Ракета для этого была не нужна: хватило бы простой поломки. Это следовало предусмотреть. Не предусмотрели.
Мы посылали машину, чуть ли не каждая часть которой несла на себе след её государственной принадлежности. Мы нагрузили её оборудованием, где даже случайно уцелевшей части хватило бы как неопровержимой улики шпионского умысла. И поставили на неё подрывной заряд, недостаточный для того, чтобы уничтожить все улики.
Если умысел был лишь в том, чтобы вывести из строя некоторые части аппаратуры, — прекрасно. Но тогда управлению следовало помнить об этих пределах. И следовало допустить, что в иных случаях даже этого может не выйти. Вместо того — если верить воспоминаниям президента Эйзенхауэра — даже президента убедили, будто «в случае беды самолёт попросту рассыплется».
Урок усвоен? Судя по сообщениям о захвате «Пуэбло», на нём были «сотни фунтов» секретных бумаг и никакого простого способа их уничтожить при опасности. Правда, у «Пуэбло» было хоть какое-то оправдание для беспечности: корабль считался неуязвимым в международных водах. У U-2 не было и такого.
