Двигатель у меня не гас ни разу, и на базу я ничего не передавал. И в ЦРУ это, конечно же, знали.

Теперь стало ясно, почему именно эта версия так широко разошлась. По-видимому, в неё поверил даже президент.

Остаётся возможность, что в книге просто ошибка. Беда воспоминаний глав государств в том, что их часто пишет не один человек. Память у всех разная, время затуманивает подробности. Но именно в этом случае мне говорили, что одному человеку из управления дали отпуск, чтобы он помог подготовить материал для главы об истории с U-2. И если это всё-таки прошло мимо него, тем удивительнее.

Может статься, генерал Гудпастер неверно понял сообщение; а может быть, кто-то в управлении, не желая принимать суровую правду, предположил, что дело могло обстоять именно так. Если так, то и президенту это следовало подать именно как догадку, и только. А поданное как достоверные разведывательные сведения, да ещё с прибавкой «лётчик доложил» для правдоподобия, это уже тяжкое злоупотребление доверием.

В рассказе Эйзенхауэра есть немало признаков того, что о ходе операции «Перелёт» его извещали не обо всём.

«Ещё одной важной особенностью самолёта была его хрупкость, — пишет Эйзенхауэр. — Отсюда шло предположение (на котором настаивали и ЦРУ, и Объединённый комитет начальников штабов), что в случае беды машина попросту рассыплется. Если что-нибудь пойдёт не так, говорили они, Советам никак не удастся заполучить ни целого оборудования, ни — к несчастью — живого лётчика. Предположение было жестокое, но меня уверяли, что молодые лётчики идут на эти задания с открытыми глазами и что движут ими высокий патриотизм, лихая удаль и некоторые выгоды.»

Уверенность, что самолёт слишком хрупок, чтобы уцелеть, у нас, как уже говорилось, была сильна в начале программы. Но к 1957 году, когда полёты участились, мы знали лучше. Не верили мы к тому времени и в то, что при беде на большой высоте машина рассыплется. Эту мысль развеяла трагическая гибель лётчика-испытателя «Локхида» Роберта Л. Сикера в апреле 1957 года. После катастрофы, в которой погиб Сикер, самолёт остался почти целым. Он был так искорёжен, что ремонту не подлежал, но все части были на месте.

Дальше Эйзенхауэр пишет: «Разумеется, была причина для глубокой тревоги и печали о вероятной гибели лётчика, но не для немедленного беспокойства об оборудовании. Меня уверяли, что упавший самолёт будет уничтожен либо в воздухе, либо при ударе о землю, так что улик шпионажа не останется. В него были встроены устройства самоуничтожения».

Если Эйзенхауэру говорили так, его обманули. Вези мы даже вдесятеро больше двух с половиной фунтов взрывчатки, никакой уверенности, что весь самолёт со всем содержимым будет уничтожен, не было бы. Да и единственное это устройство не было «самоуничтожающимся»: включить его должен был лётчик.

Изумление Эйзенхауэра после заявления Хрущёва было, несомненно, непритворным: «В тот день, в пятницу 6 мая [в субботу 7 мая], господин Хрущёв, вновь выступая перед Верховным Советом, объявил то, чему я не мог поверить. Невредимый лётчик нашего разведывательного самолёта, а с ним и почти вся его уцелевшая аппаратура находились в руках Советов».

Всё говорит за то, что, хотя у президента и спрашивали разрешения на «пакеты» полётов, никто не потрудился доложить ему, как многое переменилось. Например, нигде в его рассказе не помянуто, что мы тревожились из-за советских зенитных ракет — и тревожились давно, — и что мы понимали: русские решат задачу наведения ракет, это лишь вопрос времени.

Опять-таки это лишь моё личное мнение — возможно, ошибочное, ибо всех обстоятельств я не знаю, — но я склонен думать, что, поскольку разрешения на полёты добивались с таким трудом, президенту попросту не сообщали о множестве связанных с ними опасностей: чтобы он, чего доброго, не задумался о том, не прекратить ли всю программу пролётов вовсе.

Из его рассказа у меня складывается и другое впечатление — хоть оно и подразумевается лишь косвенно: Эйзенхауэр считал, что лётчикам приказано убить себя, лишь бы не сдаться в плен.

Но мне трудно поверить, чтобы президент Соединённых Штатов одобрил дело в духе камикадзе.

Единственный вопрос, на который я надеялся найти в его книге ответ, ответа не получил. Почему именно этот полёт был назначен так близко к встрече в верхах?

Но кое-какие следы есть. И они, похоже, подтверждают прежнюю мою догадку: полёт 1 мая 1960 года был нужен не только ради сведений, которые мы могли добыть, — хотя это, бесспорно, было важно, — но и затем, чтобы Эйзенхауэру было чем поторговаться за столом переговоров.

Эйзенхауэр признаёт: «Едва ли не с самого начала мы знали, что Советам о полётах известно…» Зная это, он не мог не понимать, что и этот полёт вряд ли останется незамеченным. Так что моя догадка — что Эйзенхауэр хотел, чтобы Хрущёв знал, что полёты продолжаются, и надеялся сделать из этого рычаг, чтобы в Париже снова выдвинуть план «открытого неба», — была, пожалуй, не такой уж дикой. В России я об этом не знал, но во вступительном слове на несостоявшейся встрече в верхах он сказал:

«Я приехал в Париж, чтобы добиться с Советским Союзом таких соглашений, которые устранили бы надобность во всякого рода шпионаже, включая пролёты. Я не вижу причин использовать этот случай для срыва совещания.

Если из-за позиции Советского Союза окажется невозможным взяться здесь, в Париже, за эту задачу и за другие насущные вопросы, грозящие миру во всём мире, я намерен в ближайшее время представить Организации Объединённых Наций предложение создать воздушное наблюдение ООН для обнаружения приготовлений к нападению. Этот план я и собирался вынести на нынешнее совещание. Такое наблюдение велось бы над территориями всех государств, готовых принять подобный досмотр. Со своей стороны Соединённые Штаты готовы не только принять воздушное наблюдение Организации Объединённых Наций, но и сделать всё, что в их силах, для скорейшего устройства и успешной работы такого международного наблюдения».^[1]

Если Эйзенхауэр и хотел, чтобы Хрущёв узнал о полёте, то надо признать: что бы там ни вышло дальше, этого он добился наверняка.

Кое-какие загадки остаются. Одна из них — зачем Эйзенхауэр разрешил этот полёт.

Есть и другая, в некотором смысле ещё занятнее: был ли полёт U-2 1 мая 1960 года «выдан»?

ЦРУ говорит, что нет. Но и тут есть следы. Доказательными их никак не назовёшь, однако три отдельных — и с виду не связанных — случая наводят на мысль, что это могло быть так. Привожу их здесь единственно как повод для догадок.

В июле 1960 года «исчезли» Уильям Гамильтон Мартин и Бернон Фергюсон Митчелл, два шифровальщика, служившие в Агентстве национальной безопасности. 6 сентября 1960 года они объявились в Москве на пресс-конференции, где выложили множество сведений, будто бы узнанных ими на службе в этом секретном ведомстве. В частности, они утверждали, что АНБ читает шифры сорока с лишним государств, в том числе многих дружественных Соединённым Штатам, вплоть до перехвата переписки различных правительств со своими делегациями в Организации Объединённых Наций.

Русские сообщили мне об их бегстве через день или два после этого — незадолго до перевода из Лубянки во Владимир. Но тогда я не знал, уловка ли это моих тюремщиков, чтобы вытянуть из меня какое-нибудь признание, или бегство и пресс-конференция вправду были.

Подробности дела я узнал лишь по возвращении в Соединённые Штаты: Мартин и Митчелл, оба, как утверждалось, мужеложцы, поступили на службу в Агентство национальной безопасности в начале 1957 года; в феврале 1958-го по причинам, ведомым лишь им самим, они вступили в коммунистическую партию и стали передавать русским секретные сведения.

Полностью эти сведения не обнародовала ни одна из сторон. Но что оба знали о пролётах U-2, сомнений быть не может. Явно действуя по указке Москвы, но выдавая себя за встревоженных государственных служащих, они явились к члену палаты представителей Уэйну Хейсу, демократу от Огайо, чтобы заявить протест против пролётов, — очевидно, в надежде, что он поднимет в конгрессе шум и полёты прекратят. (То, что Советы решились ради этого подставить под удар двух столь удачно устроенных агентов, показывает, до чего отчаянно им хотелось остановить пролёты.)