Пауэрс со Сью, дочерью Клодией и сыном Гэри, начало 1970-х годов.

В марте 1964 года клуб руководителей «Локхида» устроил обед в отеле «Беверли-Хилтон». Главным гостем был Даллес. Мы со Сью пришли послушать нашего бывшего начальника. В зал мы вошли сразу за четой Джонсонов, которые вели чету Даллесов. Заметив меня, миссис Джонсон сказала: «О, господин Даллес, вы, кажется, знакомы с Фрэнсисом Гэри Пауэрсом».

Это имя он вряд ли мог забыть.

Поздоровался он со мной весьма сердечно, а я с ним. Я никогда не считал Даллеса виновным в той роли, какую мне отвели: решение это, по-моему, было принято уже при его преемнике.

Ответив на слова, которыми его представили, Даллес отступил от заготовленной речи: «Хочу сказать и вот что, прежде чем начать: я рад, что оказался здесь, ещё по одной причине. Мне хотелось бы сказать всем вам — как я говорил уже не раз, когда представлялся случай, — что один из вас, Фрэнсис Гэри Пауэрс, которого время от времени попрекали, на мой взгляд несправедливо, заслужил благодарность своей страны. Он исполнил свой долг в весьма опасном задании и исполнил его хорошо; и я думаю, что знаю об этом больше, чем иные его хулители и судьи, и рад сказать ему это сегодня».

Речь Даллеса записывали на плёнку. Позже «Келли» Джонсон велел расшифровать его слова и прислал мне список.

В апреле 1965 года меня попросили приехать в Вашингтон, чтобы вручить Звезду разведки.

Первым моим побуждением было, честно и грубо говоря, посоветовать им засунуть её куда подальше.

Но мы всё же поехали — по нескольким причинам. До рождения Гэри оставалось меньше двух месяцев, и это была последняя на долгое время возможность навестить родню. После церемонии должен был состояться обед в Норманди-Фармс, штат Мэриленд, где собирались друзья первых лет программы U-2, многих из которых, включая Бисселла, я не видел годами.

Не знаю толком, почему, отказав однажды, вручить награду решили именно в 1965 году. Маккоун к тому времени подал в отставку, а назначенный Джонсоном вице-адмирал в отставке Уильям Ф. Рэборн-младший должен был чуть больше чем через неделю принять присягу как директор Центральной разведки. Может быть, сочли, что это недоделанное дело, которое надо убрать с дороги до прихода нового директора. Так или иначе, церемония была внушительная, но для меня её обесценило не только всё ей предшествовавшее, но и то, что грамота была составлена так, чтобы хвалить меня за «мужественные действия» и «доблесть» до 1960 года. Видимо, полагали, что вирджинский деревенщина такой тонкости не уловит — как не заметит и того, что, рассматривая приложенную к медали грамоту, я увижу на ней дату прежней церемонии, 20 апреля 1963 года.

Слухи о тайной церемонии просочились в печать. В одной подробности сообщения, впрочем, были неверны: вместо апрельского числа там стояло 1 мая 1965 года — пятая годовщина моего полёта.

Уж это-то, я совершенно уверен, управлению хотелось отмечать меньше всего.

Из моего рассказа, вероятно, и так видно, что я терпелив — необычайно терпелив — и был таким всегда. Иные сочтут это достоинством, я же считаю недостатком. Но такой уж я есть, и, как ни старался, переделать себя не сумел.

На время я отложил мысли о книге. Работа, семья, друзья и без того занимали всё моё время. Да и добрая часть воспоминаний была не из приятных. Переживать их заново мне не хотелось.

И никому, даже наедине с самыми потаёнными мыслями, не хочется признавать, что его использовали.

Между тем книги об истории с U-2 продолжали выходить, и среди них — «Искусство разведки» Аллена Даллеса, «Харпер энд Роу», 1963, где рассказано, как была разоблачена русская бомбардировочная мистификация; и «Анатомия шпионажа» Рональда Сета, «Э. П. Даттон», 1963, где полёты U-2 рассмотрены на широком поле всей добычи разведывательных сведений.

В своей главе об истории с U-2 Сет сделал то, чего не сделали очень многие: он изучил показания на суде. И заключил: «В самом деле, на всём протяжении процесса [Пауэрс] держался с достоинством и твёрдостью, каких у иного другого могло бы и не найтись. Пауэрсу худо служили решительно все: и президент, и другие, кому следовало бы понимать больше; и негодные разведывательные сведения, заставившие его поверить в свою неуязвимость; и попытки перед самым судом обвинить русских в том, что ему промыли мозги или опоили его».

Особенно любопытна была книга Лаймана Б. Киркпатрика «Настоящее ЦРУ», «Макмиллан», 1968, — тем, что в ней приоткрывалось, что творилось во внутренних покоях управления, когда там поняли, что до Будё я не долетел. По словам Киркпатрика, бывшего исполнительного директора Центрального разведывательного управления, это вызвало «один из самых бурных переполохов, какие я видел за всю свою службу в федеральном правительстве».

Рассказ Киркпатрика не вовсе лишён укоров в том, как велось это дело. С удивительной сдержанностью он замечает: «Довольно очевидно, что тот отдел ЦРУ, который отвечал за легенду прикрытия, продумал дело не слишком тщательно». И продолжает: «Насколько мне известно, никто ещё не придумал способа быстро уничтожить туго свёрнутый рулон в несколько сот футов плёнки. Даже если бы Фрэнсису Пауэрсу удалось нажать „кнопку уничтожения“, разнёсшую бы самолёт и фотоаппарат, вероятность того, что при тщательных поисках русские нашли бы рулоны плёнки, всё равно оставалась бы весьма высокой».

И всё же в это ошибочное предположение — что самолёт был бы стёрт в порошок, а все улики шпионажа уничтожены — верили, по-видимому, на самом верху, вплоть до самого президента.

Во время сокрушительного заявления Хрущёва Киркпатрик был в Калифорнии. Прижатый репортёрами, он ответил единственное: «Без комментариев». Он пишет: «Позже я с удовольствием узнал, что один из дикторов, разбирая этот случай, назвал моё заявление единственным разумным из всего, что сказало тогда правительство». С этим я склонен согласиться. С точки зрения строго корыстной, допросы дались бы мне легче, если бы разговоров было поменьше.

Киркпатрик заключает: «Создание и применение U-2 было замечательным достижением, и то, что его звёздная роль над Россией окончилась 1 мая 1960 года, не должно затмевать заслуг людей, которые сделали его возможным… Фрэнсис Пауэрс и другие, кто летал на этой машине, тоже вполне заслуживают признания за мужество и умение. Пауэрс держался с достоинством и на допросах, и на суде и не открыл русским ничего такого, чего они не знали бы и без него. По возвращении в Соединённые Штаты в 1962 году, после обмена на Рудольфа Абеля, комиссия под председательством федерального судьи Э. Б. Преттимана до мелочей разобрала его поведение в плену и нашла, что он держался согласно полученным указаниям. ЦРУ его наградило».

Между иными фразами этого абзаца можно уместить целую книгу.

Но самое неожиданное сочинение вышло в 1965 году: «Творя мир. Годы в Белом доме, 1956–1961», «Даблдей», автор — бывший президент Дуайт Д. Эйзенхауэр.

В главе «Встреча в верхах, которой не было» Эйзенхауэр описывает, как получил известие 1 мая. Для ясности заметим: бригадный генерал Эндрю Дж. Гудпастер был секретарём аппарата Белого дома и служил связующим звеном между президентом и ЦРУ. Вот этот поразительный отрывок:

«Днём 1 мая 1960 года мне позвонил генерал Гудпастер: „Один из наших разведывательных самолётов, — сказал он, — вылетевший по плану с базы в Адане, Турция, запаздывает и, возможно, потерян“. Я тотчас понял, что это один из наших U-2 и что он, вероятно, был над Россией. Рано утром следующего дня он вошёл ко мне в кабинет, и на лице его дурные вести были вырезаны, как на гравюре. Он сразу перешёл к делу: „Господин президент, из ЦРУ мне сообщили, что разведывательный самолёт U-2, о котором я говорил вчера, всё ещё не найден. Лётчик доложил о погасании двигателя примерно в трёхстах милях в глубине России, и больше от него ничего не слышали. При том запасе горючего, какой у него был, нет ни малейшей возможности, что он ещё в воздухе“».