«Келли» Джонсон и ещё несколько человек, работавших со мной, там были. Но держались они очень скрытно: им велели не давать мне знать, что происходит. А я знал всё это время — от друзей-лётчиков, с которыми не терял связи.

Дело было не только в обиде и не только в неполученной награде. Это было подтверждением того, о чём я уже некоторое время наполовину догадывался, но признавать не хотел. Я был, если позаимствовать у Джона Ле Карре, шпионом, которому суждено остаться на холоде. Всё стало складываться одно к одному: и то, что управление не рассеяло кривотолков о полученных мною указаниях и тем самым придало вес попрёкам; и отменённая поездка в Белый дом; и смазанное оправдание.

Догадаться, чем всё это вызвано, было нетрудно. Я почти слышал этот разговор:

Публика и без того зла на Пауэрса, потому что считает, будто он наговорил лишнего. Что именно он утаил, мы разгласить не можем. Раз уж его сделали козлом отпущения, зачем что-то менять? Иначе пойдут вопросы. Управлению и так изрядно достаётся. А тут и попрёки уйдут в сторону.

Домысел, разумеется, но, подозреваю, довольно близкий к тому, как оно и было.

Кто именно принял такое решение, я могу только подозревать. А вот когда — это, должно быть, случилось ещё до того, как было выпущено оправдание. Что слушание в сенате пройдёт настолько благоприятно, стало, по-моему, неожиданностью почти для всех причастных.

Козлом отпущения предстояло стать мне.

И поделать с этим я решительно ничего не мог.

По иронии, не все лётчики, получившие награду, летали над Россией.

Работая в Лэнгли, я познакомился с очень красивой и умной сотрудницей управления по имени Клодия Эдвардс Дауни. Сью, как звали её друзья, была из тех в управлении, кто поначалу сомневался насчёт Фрэнсиса Гэри Пауэрса. Сомнения свои она преодолела. Одно из первых моих впечатлений о ней было не самым отрадным: она опрокинула на меня чашку горячего кофе. Роман наш расцвёл на проводах телефонной компании «Белл». Счета за телефон выросли до того, что мы решили: уменьшить их можно лишь одним способом. 21 октября 1963 года Сью ушла из управления, а 26 октября мы поженились в Кэтлетте, штат Вирджиния. С этого началась — без всяких оговорок — самая счастливая пора моей жизни.

Прожив с полгода в квартире, мы купили дом в горах Вердуго, откуда открывался вид на всю округу, в том числе на взлётную полосу аэропорта Бербанк, тянущуюся с севера на юг. Это значило, что до работы мне пять минут, а Сью может смотреть, как я взлетаю и сажусь. В тот самый день, когда мы внесли задаток, мне сообщили, что «Локхид» переводит свои испытания в аэропорт Ван-Найс.

Но дом нам полюбился — а с соседями нам особенно повезло: они стали нашими добрыми друзьями.

17 августа 1960 года русские подарили мне на тридцать первый день рождения суд. На тридцать пятый, в 1964 году, калифорнийский суд разрешил мне удочерить Клодию Ди, семилетнюю дочь Сью от первого брака. Лучшего подарка ко дню рождения у меня не было никогда.

А 5 июня 1965 года мы отпраздновали рождение сына, Фрэнсиса Гэри Пауэрса-второго.

Слава — к счастью для меня — вещь недолговечная. Люди сперва забывают лицо, потом имя. Просьбы об интервью ещё изредка приходили, но благодаря отделу по связям с обществом в «Локхиде» я умел от них отбиться. Забыть обо всём случившемся не удавалось никогда, но мы со Сью сумели построить новую жизнь, не связанную с прошлым.

И всё же кое-что порой напоминало о нём.

Два таких напоминания в 1964 году стоит помянуть: одно очень огорчительное, другое — нет.

Я очень уважал Джеймса Б. Донована, нью-йоркского адвоката, устроившего мой обмен на Абеля. Я не только был обязан ему освобождением — меня чрезвычайно поразило и то, что вскоре после этого он добился освобождения девяти тысяч семисот — да, 9700 — кубинцев и американцев из Кубы Кастро. После моего возвращения виделись мы мало. Я послал ему вирджинский окорок сладкого копчения: за коктейлями в самолёте, вёзшем меня домой после освобождения, мы в шутку условились, что вирджинский окорок и будет «гонораром» за его труды. Обменивались мы и рождественскими открытками. А больше я ничего о нём не слышал до самого выхода его книги о деле Абеля в 1964 году.

Описывая наш разговор в самолёте, Донован замечает: «Пауэрс, подумалось мне, человек особого склада. Дома его бранили и за то, как он держался, когда его сбили, и потом, на московском суде. И всё же, если рассудить милосердно, представьте, что вам понадобилось нанять американца, который поведёт шаткий шпионский планёр через самое сердце враждебной России на высоте семидесяти пяти тысяч футов [неверно] из Турции в Норвегию. Пауэрс был из тех, кто за приличную плату на это пойдёт и, пролетая над Минском, преспокойно потянется за бутербродом с колбасой. Мы все разные, и не совсем справедливо ждать от кого-то одного всех добродетелей сразу».

Мне это могло не понравиться — и, конечно, не понравилось, — но если Донован именно так меня и увидел, попрекать его этими словами я не могу. А вот изрядным числом ошибок в его рассказе — могу. Две из них задели меня очень сильно, и обе касались того самого обратного перелёта.

«Я прошёл в кабину, — пишет Донован, — познакомился с полковником, который вёл самолёт, и услышал американские радиосообщения об обмене на Глиникском мосту… Полковник и его экипаж пожали мне руку и были более чем приветливы. Я заметил, что Пауэрса они сторонятся».

Позвать меня в кабину и спросить, не хочу ли я повести самолёт, — это как-то не походило на желание меня сторониться. Впрочем, ради справедливости: Донован к тому времени уже лёг спать и, возможно, о случившемся не знал; но он не мог не заметить, что мы дружески перебрасывались словом и в другие часы полёта.

Картина, которую он рисовал, мне не понравилась. И это было ещё не всё.

Пересказывая наш разговор, он приводит мои слова: «Я стал думать о политике и о мировых делах больше, чем когда-либо прежде. Например, мне попросту непонятно, почему мы не признаём красный Китай и не пускаем его в Организацию Объединённых Наций». К чему Донован прибавляет: «Мне показалось, что случай не самый подходящий, чтобы это обсуждать».

Намёк был очевиден. Пауэрс вернулся, повторяя коммунистическую пропаганду.

Я помню этот разговор несколько иначе, и думаю, что Мёрфи и другие, кто при нём был, меня поддержат.

Донован занимал нас подробностями своих переговоров с одним чином из КГБ. В какой-то миг тот сказал ему: «Вам следовало бы выучить русский». Донован ответил: «У нас в стране русский учат только оптимисты. Пессимисты учат китайский». Чин из КГБ, по его словам, шутки не понял.

А мы поняли и одобрительно рассмеялись. Тогда Донован спросил меня, заговаривали ли со мной русские о красном Китае. Я ответил, что в разговорах эту тему они не поднимали; но, читая «Дейли уоркер» и слушая радионовости в переводе сокамерника, я слышал, как они порой сетовали на несправедливость того, что Китай не пускают в ООН. Впрочем, прибавил я, мы с сокамерником сошлись на том, что этого-то русские, вероятно, и хотят меньше всего на свете.

В том же милосердном духе, какой Донован проявил ко мне, скажу лишь, что его воспоминания о нашем разговоре туманны.

Позже пришло письмо. Ведя переговоры о продаже книги Голливуду, он готов был предложить мне две с половиной тысячи долларов за право пользоваться моим именем и моей историей. Разрешения, писал он, и не требуется, но он лично выхлопотал это для меня. А для пущей приманки он, может быть, сумеет устроить и так, чтобы я сыграл в фильме самого себя, если пожелаю.

Меня подмывало ответить, что раз корыстолюбец Пауэрс отказался от суммы в шестьдесят раз большей, решив не писать свою книгу, то цену моему тщеславию он назначает довольно высокую.

Но я не ответил.

Я был и остаюсь благодарен ему за то, что он сделал для моего освобождения. Но и истину хочу восстановить.

Первая моя встреча с бывшим директором ЦРУ Алленом Даллесом казалась предопределённой — из тех, что назначены судьбой. Вторая, хоть и не была неожиданностью, застала меня врасплох.