Вам верно сообщили, что я вёл переговоры с заинтересованными издателями с намерением напечатать свой рассказ, но я хотел бы ещё раз рассеять всякие сомнения в том, будто я начал эти переговоры без предварительного согласования. Предложения обсудить издание рассказа о пережитом поступали от разных издателей и до моего возвращения в Соединённые Штаты, и сразу по возвращении. Обращались при этом не только ко мне, но и к разным должностным лицам управления, включая Вас. Я не предпринимал никаких шагов к обсуждению этих предложений, пока мне не сообщили, что ни у управления, ни у правительства возражений нет. Поощрения в этом деле я и не ждал, но мне горько, что меня ввели в заблуждение, дав поверить, будто возражений не будет.

Теперь я понимаю, что, по Вашему мнению, ввиду того, как общество приняло мой рассказ перед сенатским комитетом по вооружённым силам, всякая дальнейшая моя попытка что-либо пояснить в оправдание пережитого способна лишь повредить и управлению, и мне самому.

А потому я подчиняюсь Вашему мнению и, хотя доводы его меня не убеждают, исполню Ваше желание и не стану сейчас издавать книгу о пережитом. Я покривил бы душой, если бы оставил впечатление, будто делаю это охотно. Я не делаю этого охотно. Но я не забываю и о тех огромных усилиях, которые правительство приложило, чтобы вызволить меня из заключения, и весьма признателен за это участие в моей судьбе. Соответственно я извещаю тех издателей, с которыми вёл переговоры и которые деятельно занимались изданием моего рассказа, что дальнейшего хода их предложениям не дам. С совершенным почтением, Фрэнсис Гэри Пауэрс

Мне заткнули рот. Только тогда у меня закрались сомнения, будет ли эта история рассказана вообще.

Глава четвёртая

Решение уйти из Центрального разведывательного управления вызвано было тремя причинами:

1. Запретом на книгу, с которым я скрепя сердце согласился. К тому времени уже вышла одна книга, первая из нескольких об истории с U-2, и её сочинители, насколько мне известно, даже не пытались со мной связаться.

2. Очевидностью того, что я попросту убиваю время. Хоть у меня и был собственный кабинет — намёк на то, что я могу оставаться в управлении сколько пожелаю, — работа, имевшая смысл, кончилась.

3. У меня чесались руки летать.

Прослужив без малого двенадцать лет и не дотянув до выслуги каких-нибудь восьми с небольшим, я не мог позволить себе не вернуться в военно-воздушные силы. Но и к жизни по уставу я ещё не был готов: мне хотелось ездить куда вздумается и делать что вздумается. Справившись в ВВС, я услышал, что торопиться с решением незачем: время у меня есть.

Один из моих приятелей в управлении был знаком с «Келли» Джонсоном и вызвался позвонить ему — узнать, свободно ли ещё место в «Локхиде». Джонсон предложил мне прилететь в Калифорнию и поговорить. В сентябре 1962 года я так и сделал.

Я уже готов был сказать, что меня занимает только лётная работа, когда он спросил: не хотите ли стать лётчиком-испытателем?

Подозреваю, что об этом когда-нибудь мечтал едва ли не всякий лётчик; я знал, что мечтал и сам. Я сказал, что хочу.

Летать на U-2?

Ответ во весь рот был написан у меня на лице.

Вернувшись в Вашингтон, я подал в ЦРУ прошение об отставке, а 15 октября 1962 года вышел на работу в «Локхид».

К этому времени U-2 снова доказал, чего он стоит. Служа в управлении, я следил за тем, как идёт программа, и знал, что лётчики ВВС, подчинённые Стратегическому авиационному командованию, летают над Кубой. Знал я и то, что в конце августа один U-2 обнаружил несколько советских зенитных ракет, вероятно, таких же, какая сбила меня. Но никто не знал наверняка — до тех пор, пока 14 октября U-2 не вернулся из полёта вдоль западной оконечности Кубы и его плёнки не проявили и не изучили, — что там строят стартовые позиции для баллистических ракет средней дальности, способных достать цели в Соединённых Штатах.

За сведения о кубинском ракетном кризисе нам пришлось заплатить дорогой ценой. Во время полёта над Кубой майор ВВС США Рудольф Андерсон был сбит советской зенитной ракетой.

После его гибели уже никто не мог сомневаться, что русские ракеты достают до высоты U-2.

В «Локхиде» я работал лётчиком-испытателем по инженерной части. Работа состояла в том, чтобы облётывать машины всякий раз, когда в них что-нибудь переделывали, ставили новое оборудование или когда самолёт возвращался с ремонта.

Снова влезть в тесный высотный костюм было чувство странное — неудобно, как и прежде. Но одно улучшение всё же появилось: выяснилось, что часа преддыхания перед вылетом вполне довольно. Я снова поднимался на большие высоты. Стоит ли говорить, что страховые взносы за меня подскочили ещё более несусветно.

Если не считать нескольких случаев, когда я был на волосок, работа мне очень нравилась. Дважды срывало крышки люков. Одна пробила дыру в крыле и в хвосте. Другая заклинила фонарь так, что я не мог выбраться. Но всякий раз я всё-таки возвращался. И, хотя работал я на больших высотах, где машина капризнее всего, бывали, признаюсь честно, минуты, когда мне было страшно. И всё же в U-2 я верю по-прежнему. Это был и остаётся замечательный самолёт, единственный в своём роде.

Жаль только, что их так мало.

В 1963 году меня впервые окатило холодной водой — за этим последовало ещё несколько таких же пробуждений.

Придётся вам решать, Пауэрс, сказал генерал. Если хотите вернуться в ВВС, надо делать это поскорее.

До выслуги мне осталось всего ничего, почти двенадцать лет уже за плечами…

Пять с половиной, поправил он меня. Время в ЦРУ не засчитывается.

Поступая в 1956 году в программу U-2, я подписал бумагу, скреплённую подписью министра военно-воздушных сил Дональда А. Куорлса, где мне обещали: по окончании службы в управлении я смогу вернуться в ВВС без потери выслуги — ни в звании, ни в счёт пенсии, — а само звание будет отвечать тому, какого достигли мои ровесники. Это и было для меня главным доводом в пользу того, чтобы пойти на службу в ЦРУ. То же обещали и остальным лётчикам, подписавшим ту же бумагу. Кое-кто из них уже вернулся в ВВС на этих условиях.

Генерал это знал. Но вокруг моего дела было слишком много шума. Взять меня обратно в сходном звании — старым капитаном или новоиспечённым майором — они бы согласились, а вот от обещания засчитать мою службу в ЦРУ в выслугу пришлось бы отступиться.

Меня наказывали за то, что я исполнил свой долг, за то, что провёл двадцать один месяц в русской тюрьме!

Ему очень жаль, но дело обстоит именно так.

Я мог бы, вероятно, за это бороться. Но, как и с моим договором с управлением и множеством других подписанных мною бумаг, единственный экземпляр остался у ЦРУ. Чтобы оспорить решение, мне пришлось бы звать в свидетели других лётчиков. Кое-кто из них, я был совершенно уверен, лгать не стал бы. Но им пришлось бы чертовски солоно. Моя попытка добиться того, что мне «письменно гарантировали», могла бы обернуться тем, что ВВС наказали бы и их.

В управлении меня знали хорошо — пожалуй, слишком хорошо. Именно на этом они и играли, рассчитывая, что я не стану поднимать шума. И на сей раз рассчитали верно.

Генерал сообщил мне также, что по той же причине мне не позволят получить Крест лётных заслуг, которым меня наградили в 1957 году.

Второе разочарование пришло в апреле. Рядом с нарушенным обещанием насчёт службы в ВВС оно было, бесспорно, мелочью. (Многие мои ровесники по программе уже вышли в отставку или получат на это право в 1970 году подполковниками, а то и выше, с пожизненными шестьюстами — семьюстами долларами в месяц.) И всё же как звено в общей цепи оно было по-своему весьма важным.

20 апреля 1963 года на тайной церемонии где-то под Лос-Анджелесом нескольким лётчикам, участвовавшим в программе U-2, вручили Звезду разведки — одну из высших наград Центрального разведывательного управления.

С одним исключением. Фрэнсиса Гэри Пауэрса не позвали.