Был ещё и мой брак. Он тоже требовал решения. От него я тоже уклонялся, говоря себе, что не могу сейчас оставить Барбару — не теперь, когда она, кажется, больше всего во мне нуждается. Посмотри я правде в глаза, мне пришлось бы признать, что нескончаемые ссоры, из которых состояло почти всё наше время вместе, не шли на пользу ни ей, ни мне.
Мои трудности отнюдь не были чем-то небывалым. Как всякому вернувшемуся с войны, мне нужно было время, чтобы обжиться, и решать что-то важное я не спешил — во всяком случае, пока.
Из больницы я вышел со всеми своими трудностями в целости. Что до обследования, оно лишь подтвердило то, что я и так знал: одним из сувениров, вывезенных из России, стала скверная болезнь желудка, которая, по всей вероятности, останется со мной до конца жизни.
По иронии, почти всего, о чём я мечтал в русской тюрьме, мне теперь есть было нельзя.
Этот сувенир донимал меня до 1968 года, когда — после того как ни клиника Лавлейса, ни другие врачи облегчить моё состояние не сумели — частный врач прописал лекарство, сразу снявшее боль. Только последние два года я снова могу есть салат, кукурузу и всё прочее, чего мне так недоставало. Но болезнь никуда не делась: день без таблеток — и всё возвращается. Тюрьма, может быть, и действенный способ соблюдать диету, но советовать его я не стану.
Двое из управления отвезли меня в Паунд. Я думал, они останутся, но, к моему удивлению, они вернулись в Вашингтон. Наконец-то я был предоставлен самому себе.
Одиноко мне не было. На встречу пришли сёстры с мужьями и детьми, а с ними и столько родни, сколько я за собой и не подозревал. Около восьмисот человек набилось в здание Национальной гвардии в Биг-Стоун-Гэпе, штат Вирджиния, чтобы видеть, как ветераны зарубежных войн вручают награду. Играли два школьных оркестра. Рядом со мной на помосте сидели отец и мать. По правде, это был их день. Больше всякого другого право поставить себе в заслугу моё освобождение имел мой отец: это он первым предложил обменять меня на Абеля. Я был безмерно горд, что ему воздали должное.
По собственному почину, а не по указанию управления я решил по возможности избегать печати. Но что делать, когда идёт дождь, дороги развезло, машины вязнут у самого твоего крыльца и вытолкать их некому? К тому же они не поленились доехать до самого Паунда, и не выйти к ним было бы попросту невежливо. Один из них, Джим Кларк с радиостанции WGH из Ньюпорт-Ньюса, штат Вирджиния, приехал часов в одиннадцать вечера в день вручения награды. Почти вся родня уже улеглась спать без сил. После некоторых уговоров я согласился записать беседу, которая через несколько дней вышла в эфир. Как и другим репортёрам, я рассказал ему немногим больше, чем сенату. Кларк был человек приятный и всячески старался меня успокоить, но у этой беседы вышло одно скверное последствие. В какой-то момент я сказал, что «полагал», будто у меня семьдесят секунд после включения подрыва. Как уже говорилось, часовые механизмы срабатывали неодинаково: у некоторых разброс доходил до пяти секунд в ту и другую сторону. После долгого и нелёгкого дня я устал, и в голове стало пусто. Я не мог припомнить, насколько точен был именно этот механизм.
Позже по меньшей мере один репортёр ухватился за эту оговорку и воскресил ею всю ту теорию заговора, что первыми пустили в ход Советы: будто лётчики не были уверены, что у них есть все семьдесят секунд, и боялись, что ЦРУ подстроило заряд так, чтобы он рванул раньше времени и заодно убил их самих.
После этого я отказывался от всех просьб об интервью. Я испытывал — и, думаю, не без оснований — немалую неприязнь по крайней мере к части четвёртого сословия, особенно к тем, кто взялся судить меня заочно, прежде чем открылись все обстоятельства и когда я никак не мог себя защитить.
В Паунде я повидал Макафи, отцовского поверенного, и спросил его о тех двухстах долларах, которые запросили за приём у Кеннеди. Но Макафи назвать имя отказался. Он сказал только, что это кто-то из Белого дома. Мне не оставалось ничего, как на том и успокоиться.
Из Паунда я поехал в Милледжвилл, штат Джорджия, за Барбарой. К этому времени я решил принять предложение ЦРУ — по крайней мере до тех пор, пока не пойму, чего хочу.
Я пробыл в Милледжвилле совсем недолго, а уже почувствовал, как сильно там не любят Барбару. Она объясняла это тем, что она «знаменитость» и людям не даёт покоя её слава. Но, сталкиваясь с местными, я чувствовал и другое: жалость — не к Барбаре, а ко мне. Будто все знали что-то, чего не знал я, и жалели меня. Мне это совсем не понравилось. К счастью, пробыли мы там недолго. Вернувшись в Вашингтон, мы сняли квартиру в Александрии, и я вышел на службу в ЦРУ — на земле, на первой в моей жизни работе с девяти до пяти.
После возвращения мне шло множество писем — часть на адрес родителей, но куда больше прямо в ЦРУ. Из нескольких сотен лишь немногие были злые. Большинство — тёплые, поздравительные. Мне писали друзья, которых я не видел с отрочества, лётчики, с которыми расстался ещё на службе. Но больше всего было писем от людей, которых я никогда не встречал, и многие — от матерей, молившихся о моём освобождении. Попадались и неожиданности, среди них — письмо кардинала Спеллмана с благодарностью за то, что на суде я вступился за него.
Не меньше удивляло и множество предложений купить права на мою историю. Придя на службу в управление, я обнаружил целую пачку телеграмм и срочных телефонограмм. Один книгоиздатель, не тратя времени на предисловия, предложил сразу сто пятьдесят тысяч долларов аванса.
До сих пор моей стороны дела никто не слышал. Я понимал, что из соображений государственной безопасности иные подробности можно будет обнародовать лишь через годы. Но многое можно было — нет, должно — рассказать, хотя бы затем, чтобы впредь не повторять тех же ошибок. А ошибки были, и тяжёлые. История с U-2 была почти хрестоматийным примером неподготовленности. Да и то, что рассказали американцам, было густо замешано на лжи и передержках. Написать книгу казалось хорошим способом восстановить истину. Я справился в управлении, не будет ли возражений против того, чтобы я написал книгу о пережитом. Я понимал, что запросу понадобится время, чтобы пройти вверх по всем ступеням, и готов был ждать.
Заодно я спросил, могу ли написать бывшему сокамернику. Ответ пришёл довольно скоро. Отрицательный. Дурно будет выглядеть, если кто-нибудь узнает, что вы переписываетесь с человеком в России.
Я подчинился, но не столько по этой причине, сколько по другой. Мне не хотелось навлекать на Зигурда неприятности. А написав ему, я вполне мог это сделать.
Признаться, прежняя моя служба в управлении меня избаловала. Я был частью отобранной, слаженно работавшей команды знатоков своего дела: было дело — его делали, без лишней возни. Оттого настоящее устройство ЦРУ я видел лишь урывками. Но и увиденного хватило, чтобы понять: теперь всё переменилось.
К тому времени и Даллес, и Бисселл ушли; последний подал в отставку с должности заместителя директора по операциям через семь дней после моего освобождения. Историю с U-2 Бисселл пережил, а вот залив Свиней — нет: он оказался одним из козлов отпущения за этот трагический провал. Споры о нём в управлении всё ещё кипели. План был хорош, да плохо исполнен. План был обречён с самого начала. Виноват Кеннеди — он отменил поддержку с воздуха. Кеннеди никакой поддержки с воздуха и не разрешал, а значит, и отменить её не мог. Так это и шло по кругу.
Пауэрс с женой Барбарой после возвращения в Соединённые Штаты, 1962 год.
Хотя прошёл уже год, все, казалось, по-прежнему искали, на кого свалить вину.
Может быть, я был наивен. Может быть, так было всегда, а я просто не замечал. Но теперь политика в управлении, похоже, брала верх надо всем, чуть ли не вытесняя главное его дело — сбор сведений. Всё требовало оправданий, особенно с оглядкой на то, как это будет выглядеть в газетах. Решений избегали из страха перед отдачей, если они окажутся неверными (хотя мне, человеку военному, это было не в новинку). Заботились, кажется, не столько о том, каковы факты, сколько о том, как их примут. А ведь не нужно большой проницательности, чтобы понять: когда разведывательные сведения подгоняют под то, что желает услышать начальство, они перестают быть сведениями.
