ПАУЭРС. Всё то время, что я там пробыл, я помнил одно: «Я американец».

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы американец.

ПАУЭРС. Верно.

СЕНАТОР СТЕННИС. И гордитесь этим?

ПАУЭРС. Верно.

Зал разразился рукоплесканиями, которые длились несколько минут. Они с лихвой перекрыли те аплодисменты, какими в Москве встретили мой десятилетний приговор.

Задав несколько вопросов об обломках самолёта, сенатор Кейс перешёл ко времени вылета. Я надеялся, что сенаторы сами прольют на это свет: мне, как и всем прочим, было любопытно, почему разрешение дали так близко к встрече в верхах. Но, кроме того, что я объяснил, что именно погода определила день вылета, ближе к ответу мы не подошли.

Сенатор Саймингтон, который однажды побывал в Инджирлике, но которому отказали в сведениях об отряде 10–10, поскольку у него не было «служебной необходимости их знать» (отказ, весьма впечатливший его тем, как поставлена у нас секретность), задал целый ряд технических вопросов о взрыве. Что, по-моему, его вызвало? — спросил бывший министр военно-воздушных сил. Я заметил, что русские «много-много раз напирали на то, что достали меня первой же ракетой, но напирали так усердно, что я склонен этому не верить».

На опросах мне говорили, что, по сведениям наших источников в России, всего по мне было выпущено четырнадцать ракет. Правда это или нет, я не знал. Но подозревал, что ракета была не одна.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Возможно ли, что в вас попали дважды — сперва на большой высоте, скажем, близким разрывом, а потом ещё раз на меньшей?

ПАУЭРС. Нет.

Я произнёс это «нет» со всей возможной твёрдостью.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Вы сделали всё, что могли, чтобы уничтожить самолёт, но из-за перегрузок, которые вы тогда испытывали, вы просто не сумели дотянуться до органов управления. Так ли это?

ПАУЭРС. Да, именно так.

СЕНАТОР САЙМИНГТОН. Господин председатель, я хотел бы присоединиться к вам и к другим членам комитета и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как он держался в этой злосчастной истории. Больше вопросов у меня нет.

СЕНАТОР БУШ. Господин председатель, вопросов у меня нет, но я тоже хотел бы сказать, что, выслушав сегодня доклады г-на Маккоуна и удивительный рассказ г-на Пауэрса, я убеждён: он вёл себя образцово и в согласии с высочайшими понятиями о служении своей стране; и я поздравляю его и с тем, как он держался в плену, и с благополучным возвращением в Соединённые Штаты.

Затем сенатор Джексон спросил меня, пытались ли русские обратить меня в коммунизм. Я ответил, что прямых попыток как таковых не было, но все известия доходили до меня только из коммунистических источников. Он попросил меня описать и моё освобождение, что я и сделал, заметив, что лишь перейдя черту, я узнал, что это был обмен и что в нём участвует Абель.

СЕНАТОР ДЖЕКСОН. Господин председатель, в заключение хочу сказать, что присоединяюсь к прозвучавшим здесь словам. По-моему, из того, что мы услышали утром и сейчас, совершенно ясно: г-н Пауэрс выполнил условия своего договора.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Билл?

СЕНАТОР БИЛЛ. Господин председатель, вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к вам и ко всему комитету и отдать должное г-ну Пауэрсу за то, как разумно он себя держал. Я был на утренних слушаниях и убеждён, что он был с нами вполне откровенен; я его поздравляю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Термонд?

СЕНАТОР ТЕРМОНД. Вопросов нет, господин председатель.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Голдуотер?

СЕНАТОР ГОЛДУОТЕР. Вопросов у меня нет.

После нескольких вопросов о советском правосудии и об отсутствии в России суда присяжных председатель Расселл спросил: «Есть ли ещё вопросы у кого-нибудь из членов комитета?» Вопросов не было.

Из четырнадцати присутствовавших сенаторов семеро — Солтонстолл, Бэрд из Вирджинии, Стеннис, Саймингтон, Буш, Джексон и Билл — заявили для протокола, что, по их убеждению, я исполнил свои обязательства и по договору с ЦРУ, и как американец. Председатель Расселл, хотя никакого заявления и не сделал, дал понять своё согласие самим складом вопросов. (После слушаний он сказал репортёрам, что согласен: условия договора я выполнил.) Каковы бы ни были личные мнения остальных сенаторов — Смит из Мэна, Термонда, Эрвина, Бэрда из Западной Вирджинии, Кейса и Голдуотера, — высказывать их вслух они не стали. Однако позже, вскрыв конверт, поданный мне во время слушаний, я нашёл в нём сенатский бланк. Карандашом на нём было написано: «Вы хорошо послужили своей стране. Спасибо. Барри Голдуотер».

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Прошу всех полицейских проследить, чтобы г-н Пауэрс и его сопровождающий из ЦРУ смогли выйти до давки. А вас всех прошу оставаться на местах.

Однако его указания нарушили: слушание завершилось тем, что зал встал и рукоплескал.

Взглянув на часы, я понял, что слушание длилось всего полтора часа. Мне казалось, оно тянулось куда дольше.

Пока мы с двумя сопровождающими пробирались сквозь толпу доброжелателей, сенатор Солтонстолл подвёл ко мне двух моих сестёр. Только они из всей семьи смогли попасть на слушание; я не видел их с самого возвращения в Соединённые Штаты. Впрочем, свидание вышло коротким. Едва мы вышли в коридор, на нас налетела стая репортёров.

— Что вы намерены делать с жалованьем, которое вам задолжали, господин Пауэрс?

— Тратить.

— Как?

— Не спеша.

Прежде чем я успел ответить ещё на какие-нибудь вопросы или поговорить с сёстрами, сопровождающий поспешно вывел меня из здания.

Что было дальше, журнал Time подвёл кратко: «Затем он скрылся в ожидавшем его правительственном автомобиле, оставив по себе стойкое ощущение, что часть его истории осталась нерассказанной».

После слушаний в сенате я лёг в больницу Джорджтаунского университета — отдохнуть и пройти полное обследование. Заняться было особенно нечем, и я снова взялся за газеты. За немногими исключениями — Уоллес Кэрролл из «Нью-Йорк таймс», например, остроумно назвал слушание «сплошной кукурузной кашей», обойдя молчанием то, что первым отдал мне должное не южанин, а янки, Солтонстолл из Массачусетса, — отклики на слушание были в основном благожелательные.

У меня было чувство, что всё вышло гораздо лучше, чем кое-кто — быть может, и президент Кеннеди — ожидал.

Что же стояло за отменённой встречей с президентом? К этому времени было очевидно, что это именно отмена, а не перенос из-за какого-нибудь неотложного дела. Возможно, президент не хотел затмевать сенат, а он затмил бы его, приняв меня до слушания. Но если так, зачем вообще было её назначать? Вернее другое: решение отменить встречу было политическим. Не зная, чем обернутся слушания, Кеннеди, вероятно, не хотел рисковать и связывать себя с тем, кто мог оказаться в проигравших.

Лично я был доволен слушанием — не столько тем, что меня «оправдали», сколько тем, что всё это кончилось и можно вернуться к своей жизни. И всё же я знал, что ответ комитета удовлетворит не всех. Сенаторам Маккоун всё изложил, обществу — нет. Люди не знали, что именно утаено, да и утаено ли вообще что-нибудь. Пока нельзя рассказать всей правды, сомнения останутся, а само слушание кое-кому будет казаться попыткой обелить.

Я ждал этого времени в больнице: наконец-то можно будет подумать о будущем. Но, когда время нашлось, строить планы оказалось трудно. Несмотря на угрозы сенатора Янга, я узнал, что вернуться в ВВС мне ничто не помешает. Однако возвращаться сразу мне не хотелось — по крайней мере, пока не уляжется шумиха и я не смогу тихо стать просто ещё одним лётчиком. Я ненадолго задумался о предложении Келли Джонсона, но понятия не имел, в чём состояла бы работа, да и не знал, насколько всерьёз оно было сделано. Управление предложило мне, пока я не решил, поработать в новом здании ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния. Обязанности мои определены не были — сказали лишь, что часть времени я, вероятно, буду занят в учебном отделе. Это меня привлекало по одной причине: к плену я оказался совершенно не подготовлен. Если бы я мог помочь другим лучше приготовиться к тому, с чем они могут столкнуться в подобных обстоятельствах, мой опыт не пропал бы даром. Была, однако, и оборотная сторона: я оставался бы на земле. А я сомневался, что смогу быть счастлив на любой работе, кроме лётной.