У меня был двадцать один месяц, чтобы обдумать этот вопрос, и я был убеждён — как и «Келли» Джонсон, и другие, — что машину вывела из строя ударная волна близкого разрыва. Будь это прямое попадание, я сильно сомневаюсь, что давал бы сейчас показания в сенате.

Пока я говорил, один из сенатских курьеров подал мне белый конверт. Я сунул его в карман и тут же о нём забыл.

Пауэрс даёт показания сенатскому комитету по вооружённым силам, 6 марта 1962 года.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Мне хотелось бы, господин Пауэрс, чтобы вы прояснили дело с иглой. Обязаны ли вы были покончить с собой, если вас возьмут в плен?

ПАУЭРС. О нет. Я не помню в точности, кто в то утро дал мне иглу, но мне сказали: «Возьмите, если хотите». И сказали: «Если что-нибудь случится, вас могут пытать. Может быть, вам удастся спрятать её при себе, и, если увидите, что пыток не выдержите, — быть может, вы захотите ею воспользоваться». Потому я иглу и взял. Но мог и не брать. Брать её мне не приказывали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Есть ли у вас те указания, которые вы получили в то утро и которые обычно получали перед…

Расселл резко умолк, сообразив, что чуть не помянул о других моих пролётах.

Он имел в виду те три пункта из «оправдания» ЦРУ — о том, как следовало вести себя в случае пленения. По его просьбе я зачитал их для протокола.

Затем Расселл расспросил меня о красно-белом парашюте, который я видел. Раньше, когда об этом зашла речь на опросах, один из разведчиков управления сказал мне, что есть данные: пытаясь достать меня, русские сбили и один из своих самолётов. Источника мне не назвали — сказали лишь, что от своих людей в России они узнали о похоронах лётчика-истребителя, который, предположительно, вёл ту машину.

Это сходилось с моими догадками.

Однако тема была щекотливая — она затрагивала нашу агентуру в самой России, — да и знал я об этом с чужих слов, а потому комитету я об этом не сказал. Я заметил лишь, что второй парашют к моему снаряжению отношения не имел.

Дальше речь пошла о том, как со мной обращались после пленения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Угрожали ли вам когда-нибудь, пока вас допрашивали?

ПАУЭРС. Прямых угроз не было, но они не давали мне забыть, что это преступление карается смертью. Всякий раз, поминая, они говорили: от семи до пятнадцати лет или смертная казнь, — и забыть об этом не давали.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Выказывали ли вы когда-нибудь нежелание отвечать на их вопросы или отвечали сразу?

ПАУЭРС. На несколько вопросов я отвечать отказался. На многие отвечал с неохотой.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Простите?

ПАУЭРС. На многие отвечал с неохотой; на иные — такие, в которых я и вовсе не видел для них никакого интереса; словом, отвечать я не хотел ни на что.

Я оказался в западне — и не мною поставленной. Мне хотелось сказать больше, но я не мог. Я понятия не имел, сколько рассказал комитету Маккоун. Оставалось надеяться, что он ясно дал понять: важные сведения были утаены.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Это ведь не совсем отвечало вашему указанию идти навстречу пленившим вас, не так ли?

ПАУЭРС. Ну, с таким содействием не стоит перебарщивать…

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. В печати вас цитировали так, будто на суде вы заявили, что совершили страшную ошибку, полетев над Россией, извинились перед русским народом и обещали больше так не делать. Это неверная цитата — или вы такое заявление на суде сделали?

ПАУЭРС. Нет, цитата верная. Я сделал это заявление по совету своего защитника, а ещё потому, что сказать «сожалею» было легко: то, что я под этим разумел, и то, что я хотел, чтобы они под этим разумели, было совсем не одно и то же. Больше всего я сожалел, что задание сорвалось; сожалел, что оказался там; и что это вызвало у нас в Штатах столько дурной огласки. Но кое-чего из этого в том заявлении я, конечно, сказать не мог.

Затем Расселл довольно долго расспрашивал меня о заключении, о еде, о том, не считал ли я сокамерника подсадным, о том, как со мной вообще обращались.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Не могу не сказать, что русские обошлись с вами куда мягче, чем я мог бы ожидать по отношению к человеку, взятому при таких обстоятельствах.

ПАУЭРС. Меня это тоже удивило. Я ждал обращения куда худшего.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Я склонен думать, что вам пришлось полегче, чем пришлось бы русскому шпиону у нас при тех же обстоятельствах.

ПАУЭРС. Право, не знаю.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Тут многое зависело бы от того, где ему случилось бы приземлиться. В тех краях, откуда я родом, ему пришлось бы, несомненно, туго.

Затем Расселл передал слово другим сенаторам. Первым выступил седовласый сенатор Солтонстолл из Массачусетса, всем своим видом — внушительный житель Новой Англии.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин председатель, господин Пауэрс, у меня, пожалуй, всего один-два вопроса. Я с интересом выслушал ваш рассказ. Я выслушал и то, что нам сообщил г-н Маккоун, что он изложил из несекретного, и выслушал председателя. Вопрос мой таков: верно ли я понял, что, спускаясь на парашюте, вы выбросили свои указания и выбросили карту?

ПАУЭРС. Нет, письменных указаний при мне не было, а карта была, и я изорвал её на очень мелкие клочки и пустил по ветру, пока спускался.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Значит, указания у вас были, так сказать, в голове?

ПАУЭРС. Да.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. А был ли у вас портфель или что-нибудь ещё, где лежало прочее — ваша особая еда и всё то, что они потом осматривали?

ПАУЭРС. Да, у меня был так называемый ранец под сиденьем. В нём были складная спасательная лодка, немного еды, вода, спички и ещё кое-что нужное, чтобы, скажем, продержаться на подножном корму или выжить в безлюдной местности.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Иными словами, ничего, кроме аварийного запаса?

ПАУЭРС. Да. Были ещё матерчатые карты — для ухода от преследования.

Я ждал следующего вопроса, а то, что прозвучало, застало меня совершенно врасплох.

СЕНАТОР СОЛТОНСТОЛЛ. Господин Пауэрс, я скажу лишь вот что: выслушав г-на Маккоуна и выслушав вас, я воздаю вам должное как мужественному, достойному молодому американцу, который выполнил свои указания и сделал всё, что мог, в крайне трудных обстоятельствах.

Я сумел выговорить «Большое спасибо», но голос сорвался. Его слова глубоко меня тронули. Если не считать сказанного с глазу на глаз Алленом Даллесом, это была первая похвала, которую я услышал после возвращения.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Бэрд?

СЕНАТОР БЭРД. Председатель весьма умело осветил дело, и вопросов у меня нет. Но я хочу присоединиться к сенатору Солтонстоллу и сказать, что этот свидетель, г-н Пауэрс, выступил превосходно. Он был откровенен; и меня очень радует, что г-н Маккоун показал перед комитетом, что, насколько ему известно, вы не совершили ничего, что противоречило бы полученным вами указаниям или интересам нашей страны.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ РАССЕЛЛ. Сенатор Смит?

СЕНАТОР СМИТ. Господин председатель, мои вопросы уже прозвучали, благодарю вас.

Затем сенатор Стеннис расспросил меня о Гриневе, моём защитнике: «Он оказал вам ценную услугу, не так ли?»

ПАУЭРС. Право, не знаю. Я никогда не доверял ему больше, чем всем остальным.

СЕНАТОР СТЕННИС. Я хочу сказать: он сообщал вам сведения, разговаривал с вами, — и вы считаете, что на суде вам было легче, чем было бы без его помощи. Так ли это?

ПАУЭРС. Право, не знаю.

СЕНАТОР СТЕННИС. Вы, я полагаю, уже поняли, что в то время, когда всё это случилось, у нас тут поднялась некоторая шумиха — не слишком большая, но всё же, — и не во всём для вас благоприятная. Вы об этом знали?

ПАУЭРС. Я слышал об этом с тех пор, как…

СЕНАТОР СТЕННИС. Это лишь предисловие к тому, что я хочу сказать: я с удовлетворением узнал, что вы были полностью оправданы теми людьми, которые лучше всех умеют судить о ваших действиях и об истинных обстоятельствах, — вашим начальством и теми, кто вас нанял. Мало того, они установили, что вы исполнили все свои обязательства перед страной, — и нам здесь, а думаю, и всему американскому народу отрадно об этом узнать и знать, что это правда. Уверен, вам от этого очень хорошо на душе.