Итак, им было предписано идти навстречу пленившим их в известных пределах, самим судить о том, что стоит попытаться утаить, и не подвергать себя изнурительным враждебным допросам. Установлено, что г-н Пауэрс был проинструктирован в соответствии с этой линией и так и понимал полученные указания».

Настоящее же моё указание, полученное лишь после того, как я сам поднял этот вопрос, было куда короче: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Из формулировок никак не следовало, что я этому совету не последовал и сделал куда больше, чем от меня требовалось.

«Что до отравленной иглы, — говорилось далее в заявлении, — следует подчеркнуть, что она предназначалась прежде всего на случай, если лётчик подвергнется пыткам или иным обстоятельствам, которые, по его собственному суждению, оправдывают уход из жизни. Указания покончить с собой не было, и от него этого не ждали — кроме только что описанных случаев; и я подчёркиваю, что даже брать иглу с собой в самолёт было необязательно: это оставалось на его усмотрение».

Я был рад, что это занесено в документ. И то, что шло дальше, меня тоже не огорчило.

«Действия г-на Пауэрса в прежних заданиях были рассмотрены, и ясно, что он был одним из лучших лётчиков всей программы U-2. Он был искусен и как лётчик, и как штурман и выказывал спокойствие в чрезвычайных обстоятельствах. Его данные с точки зрения надёжности изучены исчерпывающе; исчерпывающе рассмотрены и любые обстоятельства, которые мыслимо могли бы привести к давлению со стороны русских или к переходу на их сторону, — и не найдено никаких свидетельств в пользу предположения, что неудачу его полёта можно отнести на счёт советской разведывательной работы».

Тогда я этого не знал, но последнее утверждение можно было оспорить. Как будет видно дальше, существовали довольно поразительные косвенные свидетельства того, что мой полёт, возможно, был выдан ещё до того, как я оторвался от земли.

Что до исчерпывающего изучения моей подноготной, о нём я узнал ещё на опросах — от одного из тех, кто вёл это расследование. «Держу пари, мы знаем о вас больше, чем вы сами, — заметил он и прибавил: — Поразительно, до чего вы вышли чистым. Я этим делом занимаюсь давно, и такого Джека Армстронга, стопроцентного американского юноши, ещё не видел». Полагаю, это был комплимент.

Дальше в заявлении довольно подробно излагались обстоятельства моего полёта 1 мая 1960 года, и в заключение говорилось: «Что до попыток Пауэрса привести в действие тумблеры подрыва, следует отметить, что из-за ограничений по весу заряд не превышал двух с половиной фунтов, а назначением подрывного устройства было вывести из строя прецизионный фотоаппарат и прочую аппаратуру, а не уничтожить их вместе с плёнкой».

Тут было туманнее, чем мне хотелось бы. Поскольку именно на этом строилось столько попрёков, я надеялся, что управление скажет прямо: даже щёлкни я тумблерами, сам самолёт уничтожен не был бы.

Далее в заявлении говорилось, что единственный сделанный мне укол был, вероятно, не «сывороткой правды», а общей прививкой; что, несмотря на многократные просьбы связаться с американским посольством или с семьёй, меня держали без связи с внешним миром и допрашивали около ста дней. Пересказывая мои слова, документ отмечал: «Он утверждает, что допросы не были жестокими в смысле физического насилия или суровых враждебных приёмов и что в некоторых случаях ему удавалось не отвечать на определённые вопросы. Так, его дознавателей интересовали имена участников проекта, и он говорит, что старался предугадать, какие имена и без того станут известны, и называл именно их — например, имя своего командира и некоторых других сотрудников на базе в Адане, Турция, которые, вероятно, и так были бы известны русским. Однако у него спрашивали и имена других лётчиков, и он говорит, что отказался их назвать на том основании, что это его друзья и товарищи и что, назови он их, они лишились бы работы, — а потому он этого сделать не может. По его словам, такую позицию приняли. Отсюда он делает вывод, что сообщённые им сведения были такими, какие, по всей вероятности, и без того стали бы известны его тюремщикам».

Вот это меня и задело. Весь упор был сделан на те немногие вопросы, отвечать на которые я отказался. А куда важнее было то, что на множество вопросов я отвечал — и отвечал неверно. Двери, которые я захлопывал простым «не знаю»; тупики, куда я их заводил, когда казалось, что они подбираются слишком близко к правде.

Если не считать единственного примера с именами лётчиков, ничто не указывало на то, что я хоть что-то утаил от русских.

Почему нельзя было назвать утаённое, я понимал. Скажи они, например, что я солгал о высоте U-2, — русские могли бы вернуться ко всему этому и, по проводкам локаторов этого и других полётов, установить настоящую высоту, а тем самым, чего доброго, когда-нибудь погубить другого лётчика. То же и с числом пролётов и их целями, и с моей подготовкой по атомному оружию, и с «особыми» заданиями, и так далее.

Но ничего не было бы выдано простой фразой: «По мнению специалистов, проводивших опрос, Пауэрс утаил сведения, имеющие жизненно важное значение для безопасности Соединённых Штатов». Только это, и ничего сверх, — и всё стало бы иначе.

Меня не занимало, объявят ли меня героем. Я сделал лишь то, что считал правильным. Но и то, на что наводили эти туманные, уклончивые формулировки, мне не нравилось. Как «оправдание» оно вышло смазанным и двусмысленным.

Я читал дальше — доклад подходил к своему итоговому суждению:

«Все обстоятельства задания г-на Пауэрса, снижения его самолёта, его пленения и последующих действий были подвергнуты тщательному изучению. Во-первых, Пауэрса много дней подряд опрашивала группа опытных дознавателей, одной из задач которых было оценить его правдивость. Они единодушно высказали мнение, что Пауэрс говорит правду. Во-вторых, должностные лица правительства провели тщательное изучение происхождения, жизненного пути, образования, поведения и характера Пауэрса. В эту работу были вовлечены врачи, специалисты по психиатрии и психологии, кадровые работники, его прежние сослуживцы по ВВС и по проекту U-2. Все они держались мнения, что Пауэрс по своей природе и по своим привычкам человек правдивый. В-третьих, Пауэрс предстал перед комиссией по расследованию и давал показания долго — и по существу, и под перекрёстными вопросами. Комиссия сошлась на том, что он выглядел правдивым, откровенным, прямым, без каких-либо признаков попыток уйти от вопросов или что-то приукрасить. По суждению комиссии, он держался с полнейшей открытостью. В-четвёртых, когда при опросе перед комиссией возникло сомнение в точности одного из его показаний, он с некоторой горячностью сам вызвался пройти проверку на полиграфе, хотя и не любит эту процедуру».

Слова «хотел бы» были явным преувеличением.

«Эта проверка впоследствии была должным образом проведена специалистом, и в ней он был опрошен по всем фактическим обстоятельствам, которые комиссия сочла для расследования решающими. По донесению оператора полиграфа, никаких признаков отклонения от истины в ходе проверки он не выказал. В-пятых, изучение снимка обломков самолёта и прочих сведений о машине, по мнению проводивших его специалистов, не выявило ничего, что противоречило бы рассказу Пауэрса о происшедшем. Комиссия приняла во внимание показания русских свидетелей на процессе в Москве, касавшиеся снижения и пленения Пауэрса, а также технических сторон дела.

Эти показания согласуются с рассказом Пауэрса. Пауэрс сумел указать место близ небольшой деревни, где, по его мнению, он приземлился. Оно сошлось с прежними его показаниями о приметах местности, направлениях и расстояниях, а также с полученными ранее и не известными Пауэрсу независимыми сведениями о том, что некоторые из задержавших его людей жили в этой самой деревне. Имелись и кое-какие сведения из закрытых источников. Часть их подтверждала слова Пауэрса, часть местами с ними расходилась, но расходившееся отчасти противоречило само себе и допускало разные толкования. На части этих сведений и строились многочисленные догадки вскоре после 1 мая, а затем и газетные сообщения о том, что самолёт Пауэрса постепенно снизился с предельной высоты и был сбит русским истребителем на средней. При внимательном разборе выяснилось, что сведения, на которых строились эти сообщения, были ошибочны либо допускали разные толкования. Комиссия пришла к выводу, что не может принять сомнительное толкование, расходящееся со всеми прочими известными обстоятельствами, и потому отвергла эти газетные сообщения как не основанные на фактах».