— Прежде чем начнём, — сказал Джонсон, — я хочу кое-что сказать мистеру Пауэрсу. Чем бы ни кончилось это расследование, знайте: если вам когда-нибудь понадобится работа, она у вас в «Локхиде» есть.

Что значило для меня это доверие, словами не передать.

С этого опросы и начались. Первый вопрос был за Джонсоном:

— Что случилось с моим самолётом?

Я рассказал: оранжевая вспышка, лёгкий толчок и то, как машина повела себя дальше. Он задал несколько технических вопросов. Выслушав ответы, он сказал, что объяснением удовлетворён.

От Джонсона я узнал ещё об одной хрущёвской ловушке. Объявив, что у него есть и лётчик, и самолёт, советский премьер обнародовал снимок «захваченного U-2» — груду искорёженного лома. Стороннему глазу казалось немыслимым, что лётчик мог уцелеть. Но Джонсон сторонним не был. Он знал в U-2 каждую заклёпку и, разглядев снимок, объявил, что этот самолёт попросту собран не так, — и суждение подтвердилось, когда настоящие обломки выставили в Парке Горького.

Чего Хрущёв добивался поддельным снимком? Вероятнее всего, он рассчитывал уверить Эйзенхауэра, что лётчик погиб, а значит, доказать шпионаж будет почти нечем, — и тем самым выманить его на новую публичную ложь.

Была у русских и ещё одна ловушка, как я позже узнал от людей в управлении. Сразу после моего исчезновения появилось сообщение, будто у полосы в Свердловске видели странный самолёт с невероятно длинным крылом — целый и невредимый. Ещё позже пошли сообщения, что человека, похожего на меня, видели пьющим, гуляющим с разными женщинами и вообще прожигающим жизнь в разных коммунистических городах. Цель, по-видимому, была одна: заставить Соединённые Штаты думать, что я посадил свою машину и перебежал.

Когда Джонсон исчерпал свои вопросы, начали спрашивать люди из управления. Первый разговор занял несколько часов.

Вечерами, после опросов, я читал газеты и смотрел телевизор. Не хотелось. Но надо было знать, что происходит.

«Пауэрс сослужил своей стране дурную службу, — заявил прессе Мартин Б. Макнили, национальный командир Американского легиона. — У нас остаётся впечатление, что наёмника в нём было больше, чем патриота».

Джон Уикерс, другой деятель Американского легиона, сказал: «Я смотрю на этот обмен с изумлением и отвращением. Пауэрс оказался трусливым американцем, который явно ценил свою шкуру много выше блага нации, столь щедро ему платившей».

Отмахнуться от таких заявлений как от невежества было легко — невежеством они и были: никто из этих людей не знал ни того, каковы были мои указания, ни того, что я по собственному почину сделал куда больше, чем от меня требовалось. Но жалить от этого они не переставали.

Под водительством Томпкинса травля шла от газетной слезоточивой обозревательницы, чья колонка идёт по всей стране и которая назвала меня «студнем в человеческом облике… который в решающую минуту пойдёт на что угодно, лишь бы спасти свою шею», и дала непрошеный совет, чтобы Пауэрс «поберёг свои деньги и присмотрел за пределами США славное, приятное местечко, где в конце концов будет жить и их тратить», — и до сенатора Стивена Янга, демократа от Огайо, сказавшего: «Хотел бы я, чтобы этот лётчик, получавший тридцать тысяч долларов в год, выказал хотя бы десять процентов духа и мужества Натана Хейла. Если это будет зависеть от меня, я позабочусь, чтобы он больше никогда не летал на правительство США».

Больше всего доставалось размерам моего жалованья: довод, по-видимому, был в том, что эту «баснословную сумму» мне платили за то, чтобы я покончил с собой до плена, а я этого не сделал. Под подзаголовком «Наёмник» одна газета со знанием дела сообщала, что сверх двух с половиной тысяч в месяц я получал по десять тысяч долларов не облагаемой налогом премии за каждый вылет. Будь это правдой и заботься я прежде всего о деньгах, я преспокойно ушёл бы на покой задолго до 1 мая 1960 года.

Ни в одном из этих сочинений не упоминалось, что две с половиной тысячи в месяц — меньше, чем получал командир пассажирского лайнера за работу куда менее опасную; что механики в программе U-2 и технические представители фирм, поставлявших фотоаппаратуру, плёнку и прочее, зарабатывали в итоге почти столько же, а иные и больше пилотов. Лётчики были государственными служащими и платили и федеральный, и штатный подоходный налог. Механики и технические представители федеральными служащими не были. Пробыв за границей восемнадцать месяцев и дольше, как большинство из них, они не платили налогов вовсе, и на руки им доставалось куда больше. Не упоминалось и того, что лётчики, не сделавшие ни одного пролёта, получали ровно столько же, сколько и делавшие.

Но пуще всего их занимало моё «пятидесятитысячное» жалованье за прошедшее время. Позволить ли мне его получить?

«Мы рекомендовали бы — нет, — писала в передовице «Ньюсдей». — Его наняли делать дело, и он его провалил. Он оставил свой U-2 в целости, так что красные могут его скопировать или улучшить. При таких обстоятельствах выплата жалованья была бы смехотворной. Ему повезло, что он снова дома. Всё, что он сможет сообщить о русских, охотно выслушают. Но он не герой, и относиться к нему как к герою не следует. Белый дом совершенно прав, что не зовёт его на встречу с президентом…»

К слову, ради точности: моё жалованье за прошедшее время составляло не 50 000 долларов, а около 52 500 — по 2500 в месяц за двадцать один месяц.

И снова не упоминалось, что 10 500 долларов, то есть по пятьсот в месяц, уже выплачены Барбаре, пока я сидел. И что чудовищный налоговый укус урежет остаток меньше чем до половины — примерно до двадцати двух тысяч.

Вдобавок, поскольку в контракте накопление отпуска предусмотрено не было, я потерял и деньги, которые обычно платят за неиспользованный отпуск. К счастью, у меня оставались сбережения с первых лет программы.

По газетам выходило, что одной из главных причин созыва комиссии по расследованию было решить, выплачивать ли мне жалованье. Это была неправда. Порядок выплат оговаривался контрактом, и никто из управления обратного не говорил.

Газеты не ограничивались тем, что выворачивали «факты» в свою пользу. Не раз они их прямо изготовляли.

«Жизнь лётчика Пауэрса важна, — писала в передовице «Даллас морнинг ньюс», которую я увидел позже, — но важны и те многие жизни, которые могли быть потеряны из-за того, что он не выполнил приказа».

Насколько мне известно, из-за случая с U-2 не погиб никто.

«Сообщалось, — продолжала передовица, — что по меньшей мере двое лётчиков U-2, попав в беду, подорвали себя вместе с машинами. Вот подлинные герои U-2, и Пауэрсу не следует позволять становиться с ними в один ряд, пока он не объяснит толком, почему не сделал того же».

И это было чистой ложью. Немало лётчиков — в их числе близкие мои друзья — погибли при катастрофах U-2. Но ни в одном случае дело не касалось подрывного устройства, которое ставили только на вылеты над чужой территорией. По сей день — а за эти годы я сохранил связь с несколькими людьми, причастными к U-2, — подрывное устройство, при всей поднятой вокруг него шумихе, не применялось ни разу.

И всё же кто-то, прочитав ту передовицу, наверняка ей поверил и решил, что я не только предатель, но и убийца.

Начитавшись такой чепухи, я был благодарен управлению за то, что оно держит меня подальше от прессы. Иначе заголовки могли бы выйти совсем другого рода.

Не все выдумки были плодом «богатого репортёрского воображения». За распространение изрядной их части отвечал кто-то в правительстве. Одна из них — та самая, что так изводила меня в России. Теперь я узнал, что редактор одного авиационного журнала заявил в документальной передаче Эн-би-си «Белая книга» о U-2, будто вполне надёжные правительственные источники заверили его: U-2 сбили не на шестидесяти восьми тысячах футов, а после погасания двигателя он снизился до тридцати тысяч, где его и достали. Американской разведке это известно, сказал он, потому что: во-первых, я передал эти сведения по радио; во-вторых, весь полёт был проведён локаторами. Реклама нашим средствам связи и радиолокации вышла отменная. Беда лишь в том, что оба утверждения были не только неверны — они были невозможны.