В тюрьме меня оберегали моя отрезанность от мира и мои корреспонденты. Американских газет я не видел, а в письмах не было и намёка на осуждение. Больше того: я часто черпал силы в сознании, что американцы за меня, что они понимают, каково мне.

Эта критика обрушилась на меня как кувалда.

«ГЕРОЙ ИЛИ ЧЕЛОВЕК, ПРОВАЛИВШИЙ ЗАДАНИЕ?» — гласил заголовок нью-йоркской воскресной «Геральд трибюн».

Американцы, писала газета, требуют ответа на ряд вопросов. Среди них:

«Почему, зная, что ни он, ни U-2 не должны попасть в чужие руки, он не взорвал себя вместе с самолётом?

Почему Пауэрс не воспользовался отравленной иглой, которая была при нём? Или пистолетом?»

Судя по всему, очень многие полагали, что мне было приказано покончить с собой во что бы то ни стало. Но, как я старался объяснить на суде, такого приказа не было. Мне полагалось, если получится, привести в действие подрывное устройство — которое уничтожило бы не самолёт, а лишь часть аппаратуры. При тех обстоятельствах это не получилось. Я могу понять, почему иные, не сидев со мной в кабине, сомневаются в моём рассказе. Но насчёт отравленной иглы сомнений быть не должно: раз брать её было делом добровольным, то и самоубийство, очевидно, было делом добровольным.

Теперь я понял, что стояло за словами Хатчинса в «Тайме» — о Натане Хейле и обо мне.

Меня задевало, что эта хула, судя по всему, тянулась давно и что ЦРУ — а сделать это было бы очень легко, ничем не поставив под угрозу секретность, — не попыталось внести ясность и сказать, каковы в точности были мои указания. Вместо этого они позволили этому убийственному заблуждению жить неоспоренным.

Много говорили о том, что Абель на своём процессе показаний не давал, а я давал. Но никто не заметил, что наш закон давал Абелю право молчать, тогда как советский закон в этой роскоши мне отказывал: сам отказ от показаний считался там уликой.

Пять слов из моих показаний на суде выделяли так, что за ними не стало видно всего остального: «глубоко раскаиваюсь и искренне сожалею». Тогда я был уверен, что американцы поймут: это была единственная моя защита. Но, очевидно, не поняли. Эти слова выпячивались во всех рассказах о процессе.

Впрочем, дело шло куда дальше. Моё поведение после пленения сравнивали с поведением Абеля, и выходило так, что Абель о своём деле не сказал ничего, а я «выложил всё нутро», «рассказал всё».

Я-то знал, как обстоит дело. Знали и другие лётчики. Знали и управление, и президент, и государственный секретарь, и, полагаю, немало кто ещё. Почему это заблуждение не исправили, я понимал: сделать это, пока я сидел, значило подвергнуть меня новой опасности. Да и русские тогда пересмотрели бы всё, что я им наговорил, и, вполне возможно, получили бы нить к тому, о чём я умолчал. Хоть намёк на то, что я вроде как предатель, меня, конечно, задевал, я был уверен: теперь, когда я не в русских руках, правда выйдет наружу.

И всё же кое-что из утаённого мною было настолько щекотливым, что я сомневался, можно ли будет вообще когда-нибудь это обнародовать. И, думая об этом, я испытывал смутную тревогу.

Одно сообщение, попавшее во все газеты и на телевидение, задело меня сильнее прочих. «США ПОСТУПИЛИ „НЕРАЗУМНО“ ПРИ ОБМЕНЕ ШПИОНАМИ», — гласили заголовки. «РУССКИЕ ВЫГАДАЛИ БОЛЬШЕ, СЧИТАЕТ ЮРИСТ».

Уильям Ф. Томпкинс, бывший помощник генерального прокурора США и обвинитель на процессе Абеля, был процитирован так: «Это всё равно что обменять Микки Мэнтла на среднего игрочишку. Мы отдали им чрезвычайно ценного человека, а получили водителя самолёта».

Меня это разозлило. Не потому, что я высоко себя ценю, а потому, что тут пропускалось мимо: Соединённые Штаты вызволили двух американцев, отпустив одного русского. (На самом деле счёт дошёл до трёх: позже, в итоге переговоров, начатых Донованом, был освобождён Марвин Макинен, студент Пенсильванского университета, отбывавший восьмилетний срок за шпионаж в советской тюрьме в Киеве.) По мне, это была та же безответственная хула, что и после слов президента Кеннеди о том, что он «благодарен» за освобождение двух лётчиков с RB-47.

К тому же: пусть Абель когда-то и был важным советским агентом — какую разведывательную ценность он представляет теперь, для нас ли, для русских? Раз он не выдал свою агентурную сеть за без малого пять лет тюрьмы, вряд ли выдал бы её и впредь. А если у него и остались тайны, которые он не успел передать своему правительству, то они одинаково устарели. Томпкинсу, по-видимому, хотелось, чтобы он отсидел все тридцать лет — как должное наказание за преступление. Отменный образчик прокурорского склада ума, которого я и в России нахлебался вдоволь.

Я с удовольствием обнаружил, что взгляд Томпкинса разделяют не все. На вопрос об обмене бывший президент Гарри Трумэн ответил: «По-моему, обмен честный».

В нескольких телевизионных передачах разбирали историю с U-2 — от 1 мая 1960 года до обмена. Глядя их, я впервые узнал многие подробности того, что было после моего пленения.

От знакомого по Турции сотрудника управления я узнал ещё одно, что давно меня занимало: что было в Адане, когда пришла весть, что я не долетел до Будё.

Вечеринка в честь уезжавшего в Штаты начальника связи состоялась, как и было назначено.

Так я и думал. Раз уж такая вечеринка началась, остановить её могло только Божье вмешательство. Эта, как я теперь узнал, длилась трое суток.

А вот чего я угадать не мог, так это того, что отряд 10-10 снялся с места только в августе. Как ни немыслимо это звучит, но, несмотря на заявления Хрущёва, мои письма, показания с допросов и обнародованные Советами фотографии, управление, по-видимому, не было вполне уверено, что я и вправду в плену и жив, — до тех пор, пока русские не отдали меня под суд!

Если не считать краткого заявления, что я в Соединённых Штатах, выгляжу физически здоровым, повидался с семьёй и опрашиваюсь в неназванном месте, Белый дом об обмене молчал. Однако в тот же день «Нью-Йорк таймс» сообщила, что по окончании опроса Центральное разведывательное управление созовёт комиссию по расследованию — «чтобы выяснить обстоятельства пленения Фрэнсиса Гэри Пауэрса Советским Союзом и падения его разведывательного самолёта U-2 в Уральских горах».

Я спросил одного из людей управления, что это значит. Не беспокойтесь, сказал он. Это просто чтобы пресса отстала.

А когда начнётся опрос? Мне не терпелось с ним покончить. Завтра, сказал он, и здесь же, в Эшфорд-Фармс.

Как ни успокаивали меня Мёрфи и другие, я не мог отделаться от чувства, что меня снова судят.

Опрос в Эшфорд-Фармс не состоялся. Поздним вечером в понедельник, 12 февраля, одному из сотрудников позвонили. Положив трубку, он сказал: «Какой-то репортёр вычислил, где мы. Придётся переезжать. Собирайтесь».

Хотя за окном мела метель, мы расселись по нескольким машинам и выехали из поместья скорее быстро, чем осторожно. Позже я узнал, что репортёры несколько миль ехали за нами, но потеряли нас в снегу. В газетах было две разные версии того, как раскрыли Эшфорд-Фармс. По одной, дотошный внештатник Ассошиэйтед Пресс, которому после недавней продажи усадьбы показались подозрительными её новые обитатели, установил за ней наблюдение. По другой, драпировки на заднем плане снимков, распространённых ЦРУ, узнал кто-то, бывавший в Эшфорд-Фармс прежде.

Ехали мы в другой «конспиративный дом» управления, на этот раз под Геттисбергом, штат Пенсильвания. Дорога далась нелегко. Барбара отчаянно хотела выпить. Я пробовал уговорить её поговорить с врачом ещё в Эшфорд-Фармс, но она отказалась. Потом я пробовал не давать ей пить, но она умоляла так жалко, что я позволил ей пива. Смотреть на её мучения было невыносимо. Было очевидно, что она больна и нуждается в помощи. Это она яростно отрицала. Что бы я ни слышал от сплетников, говорила она, никакой беды с выпивкой у неё нет. Это нервы, и только. Дайте ей пару дней — она соберётся и будет в порядке.

Опросы начались назавтра после обеда. Кроме представителей управления, присутствовал Кларенс Л. «Келли» Джонсон, создатель U-2. Джонсона я видел однажды, в «Локхиде», в самом начале программы, но знаком с ним не был.