Один из лётчиков зашёл к нам и сказал, что о моём освобождении только что объявили в Соединённых Штатах: официальное сообщение Белого дома передали по радио в начале четвёртого утра по восточному времени. Значит, жене и родным уже сообщили. Я долго думал о том, как они это приняли.

Вскоре после того, как Донован лёг спать, лётчик вернулся и спросил, не хочу ли я заглянуть в кабину. Вид приборной доски был как возвращение домой. Второй пилот с усмешкой кивнул на штурвал: «Подержите-ка её немного — проверим, помните ли вы, как это делается». Меня подмывало, но я отказался. Мы ещё поговорили. Я и не подозревал, до чего мне не хватало лётчицкой болтовни.

Когда мы сели на Азорах для дозаправки, почти все вышли размять ноги и перекусить. Мне пришлось остаться в самолёте, чтобы не попасться на глаза журналистам.

Это было предвестием дальнейшего. К нашему прибытию в Соединённые Штаты приняли обстоятельные меры предосторожности, о которых мне рассказали, когда мы снова взлетели. Я вернулся в мир «плаща и кинжала».

Часов через шесть, подходя к восточному побережью, я увидел первые огни Соединённых Штатов. Всего несколько часов назад я был заключённым по ту сторону железного занавеса, и огни эти казались ненастоящими. Я всё ещё не мог уложить в голове, что после двадцати одного месяца плена я снова свободен.

Оно, пожалуй, и к лучшему: хотя я этого ещё не понимал, свободен я был не вполне. В известном смысле русские выпустили меня, чтобы я стал de facto узником ЦРУ.

^{ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ}

США

Глава первая

Репортёры стерегли все крупные аэропорты, но особенно авиабазу Эндрюс под Вашингтоном. Возможно, оттого, что именно там президент Кеннеди встречал двух лётчиков с RB-47, — хотя я сильно подозреваю, что ЦРУ вдобавок пустило слух, будто самолёт сядет именно там.

Он там и сел. Только сперва он сделал остановку в Довере, штат Делавэр, где мы с Мёрфи и сошли. А потом пошёл на Эндрюс, где Донован и человек примерно моего роста и сложения ушли от погони, сразу поднявшись на вертолёте.

Встречали меня охранники из управления; первые мои шаги по американской земле — по полосе в Довере — были бегом, от самолёта к ожидавшей машине. В Довере дежурил репортёр, но один из людей управления пригласил его в диспетчерскую на чашку кофе. Пока тот допивал, мы уже покинули базу и ехали в «конспиративный дом» на восточном побережье Мэриленда.

К чему такая строгость? Мне ответили, не вдаваясь в подробности, что управление хочет опросить меня прежде, чем я встречусь с прессой.

Меня это вполне устраивало. Больше месяцев, чем хотелось бы помнить, я жил по раз навсегда заведённому распорядку. Внезапная перемена вместе со всем этим волнением изматывала. Я предвкушал два-три дня покоя и уединения.

Я ещё не знал, что «два-три дня» обернутся тремя с лишним неделями и что покойных дней среди них будет немного.

В «конспиративный дом» — Эшфорд-Фармс, частное поместье близ Оксфорда, штат Мэриленд, — мы приехали около пяти утра. Проспав несколько часов, я проснулся с приятным открытием: перебои в сердце пропали. Припомнив, я понял, что не замечаю их с той минуты, как перешёл мост.

Открытия продолжились. В ванной была горячая и холодная вода. И уборная с сиденьем. И зеркало. И всякие иные дивные удобства, включая весы. По тому, как в обтяжку сидели брюки, я решил, что, несмотря на скудную еду, в тюрьме я прибавил в весе. Перед пленением я весил от 175 до 180 фунтов. Встав на весы, я обнаружил, что вешу 152. Потеря от двадцати трёх до двадцати восьми фунтов; а лишние два дюйма в поясе объяснялись единственно нехваткой движения.

После обильного завтрака, от которого я осилил самую малость, меня сфотографировали для печати. На этот раз просить меня улыбнуться не пришлось: я сиял во весь рот. Потом я попал к ещё одному врачу — психиатру. Опаивали ли меня русские? Нет, насколько я знаю. Промывали ли мозги? Нет — во всяком случае, не в том смысле, в каком мы обычно это понимаем. Как я чувствую себя теперь? Крайне взвинчен. Так было с той минуты, как я узнал, что после обеда увижу Барбару и родителей. Он дал мне успокоительное — первое в моей жизни. Помогло.

Первыми приехали мать с отцом. Сцена вышла очень бурная, хоть и радостная. В тюрьме я не раз гадал, увижу ли кого-нибудь из них снова. Выглядели они почти так же, как в Москве, хотя тревога их явно состарила. Разговор шёл о семейных новостях, и все так спешили спрашивать, что слушать ответы было почти некогда.

Вскоре приехали Барбара и её брат, капеллан ВВС. Этой минуты я ждал и боялся. Во Владимире, в тот долгий срок, когда Барбара не писала, я принял решение: по возвращении в Соединённые Штаты развестись. Твёрже решения быть не могло — и всё же я знал, что, увидев её снова, в совсем иных обстоятельствах, могу дрогнуть.

Изменилась она больше всех. Одутловатая, с опухшим лицом, с набрякшими веками, фунтов на тридцать тяжелее нормы, она была почти неузнаваема. Даже толстый слой грима не скрывал, как страшно её подкосило.

Я любил Барбару, а порой и ненавидел. Теперь не осталось ни того ни другого. Осталась одна жалость, и хотелось одного: помочь ей, если позволит. Иллюзий у меня не было. Наш брак умер. Он умер, пока я сидел во Владимирской тюрьме. Уцелела одна оболочка.

В тот вечер мы долго говорили. О том, как она жила, пока я сидел, она отвечала уклончиво, а отсутствие писем объясняла тем, что писать было не о чем. Главная её обида была в том, что её не предупредили о моём освобождении. Я подумал: зачем ей нужно было предупреждение? — и хотел спросить, но осёкся. Этот путь вёл к новой боли. А боли мне хватило с лихвой. Вопросы и ответы могли подождать, пока мы оба не окрепнем настолько, чтобы их вынести.

Кое-что я всё же узнал, и одно особенно меня удивило. По возвращении в Соединённые Штаты, после моего процесса, её допрашивало ЦРУ. Первый вопрос был такой: «Миссис Пауэрс, вы уверены, что человек, которого вы видели в Москве, — ваш муж?»

Хотя она их уверяла, что да, недоверие их она всё равно чувствовала.

Я понимал: они перебирали все возможности. Но, по мне, это было не более чем выдаванием желаемого за действительное.

И это был не последний раз, когда я столкнулся с таким нежеланием принимать очевидное.

Ночью я один раз проснулся и обмер от темноты. Потом вспомнил, где я, и с благодарностью снова заснул. Как и во многом другом, я готовился к долгому привыканию, — но после той ночи спать без света мне уже никогда не мешало.

Это походило на подземные толчки после большого землетрясения. Вдруг доходит: да у меня же сколько угодно места! Я могу выйти на улицу когда захочу! Я не заперт в дворике двадцать на двадцать пять футов!

Может быть, вкус свободы только разжигает аппетит и хочется ещё.

Барбаре разрешили остаться на ферме, а брат её уехал в тот же день, что и приехал. На второе утро родители отбыли в Паунд. Вскоре после их отъезда мы с Мёрфи прошлись по двору перед домом. Эшфорд-Фармс было большое поместье, акров шестьдесят, обнесённое высокой проволочной оградой, которую стерегли немецкие овчарки и, полагаю, немалое число сотрудников управления. Как и сам дом — двухэтажный, прекрасно обставленный, в георгианском вкусе, — поместье было просторным, но надёжно замкнутым. Кроме родных, все, с кем я имел дело, были из управления. Даже готовил один из его сотрудников.

— Мёрф, — сказал я, когда мы брели по снегу, — у меня чувство, что я тут почти что арестант. Скажи-ка: захоти я уйти прямо сейчас — просто собрать чемодан и выйти, — я бы смог?

Он немного помолчал и ответил: — Думаю, нет.

Как они могли бы меня удержать, я не понимал. Но тогда мне не особенно хотелось это выяснять. Я был крайне взвинчен, всё ещё привыкал к перемене и вовсе не спешил выходить к миру, особенно к прессе. А после того как впервые за двадцать один месяц прочёл американские газеты и посмотрел телевизор, спешить захотелось ещё меньше. Обмен занимал все новости. Многое из сказанного меня оглушило.