Через несколько минут полковник оставил меня и перешёл черту. В ту же минуту один из тех, с другой стороны, тоже перешёл её и, широко улыбаясь, подошёл ко мне. Я узнал в нём давнего знакомца по программе U-2. Это было первое знакомое лицо, какое я увидел за очень долгое время.

— До чего же я рад вас видеть! — воскликнул я, пожимая ему руку.

— Вы ведь знаете, кто я? — спросил он.

— Вы Билл.

Он удивился, потом рассмеялся. — Нет, я Мёрфи. Билл был моим начальником. Вы нас перепутали. Он был прав.

— Как звали тренера вашей школьной футбольной команды? — спросил он.

Теперь настал мой черёд опешить. Потом я вспомнил ту анкету ВВС, которую заполнял больше десяти лет назад, — вопросы на случай, если меня придётся опознавать. Управление не поленилось выкопать её из моего личного дела.

Хоть убей, фамилии я вспомнить не мог. От волнения в голове было пусто.

С именами жены, матери и собаки вышло лучше.

— Вы Фрэнсис Гэри Пауэрс, — сказал он наконец, кладя конец этой маленькой угадайке управления. Разумеется, он всё это время знал, кто я. Перейдя обратно за белую черту, он передал остальным: личность установлена.

В ту же минуту полковник КГБ тоже перешёл черту обратно и встал рядом со мной. Интересно, чем он там занимался?

Дальше пошла долгая заминка. Переговорщики, судя по всему, ждали какого-то известия с того конца моста. Минута тянулась за минутой, и расстояние до середины пролёта словно росло. Заглянув через перила, я заметил внизу, у западногерманского берега, двоих в лодке. У каждого было ружьё, и одеты они были как утиные охотники. Их охотничьи костюмы выглядели прямиком из «Аберкромби & Фитч». Я не сомневался, что это люди управления, и прибавил про себя ещё одну возможность: прыгнуть с моста и доплыть до лодки.

Глиникский мост между Потсдамом и Западным Берлином, где 10 февраля 1962 года состоялся обмен.

Пока мы ждали, Шишкин, советский консульский представитель, заметил: — В следующий раз приезжайте к нам как друг.

— В следующий раз, — ответил я, — приеду туристом.

Шишкин улыбнулся: — Я не сказал «туристом». Я сказал «другом».

Вдруг с того конца крикнули. Переговорщики коротко посовещались, кивнули полковнику, и тот подтолкнул меня вперёд. Пока я шёл к черте, с той стороны навстречу двинулся другой человек — худой, измождённый, немолодой. Черту мы пересекли одновременно.

Было 8:52 утра в субботу, 10 февраля 1962 года. Через год девять месяцев и десять дней после того, как меня взяли русские.

Я снова был свободным человеком.

Мёрфи подбежал и хлопнул меня по спине. — Вы ведь знаете, кто это был? — спросил он, кивнув на того, второго.

— Нет, — ответил я.

— Абель. Полковник Рудольф Абель, советский разведчик.

Только тут я понял, что моё освобождение было частью обмена. И понял, зачем владимирский полковник КГБ переходил черту: опознать Абеля. Мне стало любопытно, дружны ли они и вспомнил ли Абель, как звали тренера его школьной футбольной команды.

Пока Абель и советские стояли по свою сторону границы в чётком воинском строю, заканчивая переговоры со своими визави, мы с Мёрфи отошли к перилам и заговорили с восторгом двух мальчишек.

Разница бросалась в глаза. Американцы — приветливые, взволнованные, ничуть не скрывающие чувств; русские — прямые, каменные, сугубо деловые.

Потом было много рукопожатий и все говорили разом: к нам присоединилась американская делегация. Сев в машину у конца моста, я познакомился с Джеймсом Донованом, американским адвокатом Абеля, который, как я теперь узнал, и устроил обмен. Тогда же я узнал, отчего вышла заминка на мосту: ждали подтверждения, что на «Чекпойнт Чарли» отпущен Фредерик Л. Прайор, студент Йеля, арестованный по обвинению в шпионаже в Восточной Германии полугодом раньше.

Два американца за одного русского показались мне отличной сделкой.

На мой вопрос о жене и родителях мне сказали, что они здоровы и вскоре меня встретят. О моём освобождении они пока не знают, но им сообщат, как только весть дойдёт до президента.

Всё это казалось совершенно ненастоящим.

Мы быстро домчали до аэродрома Темпельхоф, где нас спешно посадили в транспортный С-47. Курс — Висбаден. Через несколько минут после взлёта меня осмотрел авиационный врач. Но коридор был неспокоен, и от его попыток взять у меня кровь рука неделями оставалась в синяках. Кровь нужна была, чтобы установить, не давали ли мне снадобий. Это, кажется, был первый вопрос почти у всех, с кем я говорил: не опаивали ли меня? И, услышав, что нет, они как будто даже огорчались.

Всё моё имущество погрузили в самолёт: чемоданы, коробку и узел с коврами. Проверив узел, я с радостью нашёл дневник и тетрадь целыми.

Мёрфи спросил, что в коробке. Я объяснил про сувениры, заметив, что и сам ещё не успел их разглядеть.

Кому-то — а может, сразу нескольким — пришло в голову, что коробку не худо бы осмотреть: не подложили ли русские бомбу. Мне это казалось маловероятным, но, когда её вскрывали, я был осторожен не меньше прочих. Внутри лежали гипсовые письменные приборы и пресс-папье в память о спутнике; резные деревянные фигурки зверей — лошади, собаки, лягушка на кувшинке; пепельница с видом Московского университета; матрёшки, раскрывающиеся одна в другой; статуэтки, в том числе балерина; и прелестная, тонко вырезанная тройка. Бомбы не было.

Когда мы сели в Висбадене, один из офицеров ВВС дал мне пальто поверх моего, чтобы я не бросался в глаза. Мы быстро перешли к «Локхид-Констеллейшн», принадлежавшему командующему ВВС США в Европе. Меньше чем через пятнадцать минут мы были в воздухе. На этот раз курс — Соединённые Штаты.

Едва мы вышли в горизонтальный полёт, стюард в белой куртке спросил, не желаем ли мы выпить. Донован заказал двойной скотч, я — мартини.

Тут мне впервые довелось поговорить с Донованом обстоятельно. Я спросил, как вышло с обменом.

Он рассказал, что, когда Абеля судили в 1957 году, он возражал против смертного приговора: когда-нибудь Соединённым Штатам может оказаться выгодно обменять его на американца. Но сама мысль обменять его на меня принадлежала моему отцу. Он написал Абелю в федеральную тюрьму в Атланте ещё 2 июня 1960 года — через месяц и один день после моего пленения — и завёл речь об обмене.

УВАЖАЕМЫЙ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ!

Я отец Фрэнсиса Гэри Пауэрса, имеющего отношение к случаю с самолётом U-2 несколько недель назад. Уверен, что Вам известен этот международный инцидент, а также то, что мой сын сейчас находится в Советском Союзе под обвинением в шпионаже.

Вам нетрудно понять тревогу отца за сына и моё сильное желание добиться, чтобы сына освободили и вернули домой. Сейчас я думаю так: я был бы более чем рад обратиться в госдепартамент и к президенту Соединённых Штатов с предложением об обмене ради освобождения моего сына. Иными словами, я стал бы просить и делать всё возможное, чтобы моё правительство освободило Вас и вернуло Вас в Вашу страну, если власти Вашей страны освободят моего сына и позволят ему вернуться домой ко мне. Если Вы склонны на это пойти, я был бы признателен, если бы Вы известили об этом власти Вашей страны.

Буду признателен за скорейший ответ.

Искренне Ваш,

Оливер Пауэрс

Я снова недооценил своего отца.

Абель связался с Донованом, а тот получил в госдепартаменте разрешение прощупать почву. Настоящие переговоры начались лишь после того, как из Восточной Германии отозвалась женщина, назвавшаяся женой Абеля. И даже после приезда Донована в Берлин 2 февраля переговоры несколько раз чуть не сорвались; в последний раз — когда Советы попробовали отступить от первоначального уговора и решили отдать за Абеля одного Прайора, а меня оставить. Донован на это не пошёл, за что я был ему очень благодарен.

Ещё после нескольких рюмок подали обед: зелёный салат; прекрасный бифштекс средней прожарки; и картофелина. Я думал, что не смогу больше и смотреть на картошку. Но эта была печёная, а не варёная, и подали её с маслом. Это меняло всё.