Прежние мои подозрения стали теперь уверенностью. В правительстве были люди, наотрез отказывавшиеся признать, что у России есть зенитные ракеты, достающие до высотных машин.

И только много позже, в 1965 году, когда вышли мемуары президента Эйзенхауэра, я узнал, как высоко по цепочке начальства это заблуждение, судя по всему, поднималось.

«ГЕРОЙ ИЛИ НИЧТОЖЕСТВО?» — спрашивала одна газета. «Ответа требуют многие вопросы, и не в последнюю очередь — поведение самого Пауэрса», — замечала другая. «Должен ли он был, подобно Натану Хейлу, умереть за свою страну?» — вопрошал «Ньюсуик».

Я перестал читать газеты и журналы. Но это не помогло: к тому времени я услышал от нескольких человек в управлении нечто ещё более тревожное. Переговоры об обмене Абеля на Пауэрса начались при Уильяме П. Роджерсе, генеральном прокуроре Эйзенхауэра. Нынешний генеральный прокурор, Роберт Ф. Кеннеди, обмену противился. Больше того, он говорил, что по моём возвращении в Соединённые Штаты лично намерен судить меня за измену.

Господи, за что? — спрашивал я людей из управления. Уж брат президента наверняка знал истинную подоплёку дела, включая и то, насколько важны были утаённые мною сведения.

Внятного ответа не было — одни догадки. Поговаривали, что Роберт Кеннеди, задетый упрёками в том, что он назначен генеральным прокурором, ни разу не занимаясь адвокатской практикой, хотел «показать себя» на громком процессе.

Мне казалось, что дело тут не только в этом.

Они были знатоки. Им виднее, что важно, а что нет. И всё же, пока шли опросы — к тому времени мы перебрались в третий «конспиративный дом», под Маклином, штат Вирджиния, недалеко от Хикори-Хилл, кеннедиевского поместья, — я не мог отделаться от разочарования: и не так дотошно спрашивали, и вопросы копали не так глубоко, как я ожидал.

Мне казалось, что кое-что из того, чем я располагал, — увиденное в полёте 1 мая, а потом на допросах, на суде и в заключении — имеет разведывательную ценность. Например, значимо, что КГБ спрашивал об одном и не спрашивал о другом; значимо, был ли вопрос общим или точным, был ли он «заброшенной сетью» или выдавал заранее известные подробности. Всё это, чувствовал я, — важные приметы того, насколько хороша их разведка, и, пусть по крохам, может помочь сложить общую картину того, что им известно.

Но в управлении, по-видимому, думали иначе. Ни к этому, ни к другому, что казалось мне важным, они интереса не проявили.

Куда больше их занимало, что я рассказал русским о некоторых иных их тайных делах, и они очень удивлялись, обнаруживая, что зачастую я о них не знал ничего или почти ничего.

Многое, что, по-моему, следовало спросить, спрошено не было. А когда я пробовал рассказать сам, это чаще всего не ценилось. Например, расспрашивая о чинах КГБ, с которыми я имел дело, мне показали фотографию Шелепина, главы КГБ, и спросили, узнаю ли я его. Но когда я по своему почину заметил, что главным лицом на допросах был, судя по всему, не Шелепин, а Руденко — тот, перед кем остальные робели, — от этого быстро перешли к другому. Может, это и неважно. Но, для сравнения: если бы на допросах советского разведчика директор ФБР Дж. Эдгар Гувер оказался старше по роли, чем генеральный прокурор Роберт Кеннеди, я подозреваю, КГБ этот факт весьма заинтересовал бы.

Одной из причин, по которым я вёл тетрадь, было желание записать то, что может пригодиться управлению. Однако, когда я рассказал им о ней, увидеть её они не пожелали. Я думал, их заинтересует судьба их прежнего агента Евгения Брика. По их лицам я отчётливо понял, что им это совершенно безразлично. Я полагал, что мои сведения о Зигурде Круминьше они передадут англичанам — он ведь был британским агентом. Если и передали, продолжения не последовало.

С самого начала было очевидно, что моему рассказу они верят. Весточка с «Коллинзом» дошла. Как и настойчивые упоминания моей высоты. И уже по одному тому, что не случилось того, что случилось бы, расскажи я русским об «особых» заданиях, они поняли, что рассказал я не всё. Тому, что мне поверили, я был рад. Но опросами оставался разочарован. Может быть, сведения, которыми я располагал, ничего не стоили. Но узнать это можно было только одним способом: выяснить, что я знаю, а потом оценить, важно это или нет. Они же, похоже, решили заранее, что́ им интересно, — приём, на мой взгляд, для разведки довольно негодный. Да и по самим вопросам я не мог не разглядеть очевидного рисунка: управление на деле не интересовалось тем, что я мог рассказать; главной его заботой было выпутать ЦРУ.

Глава вторая

Если это правда, то попытка свалить вину на другого была не первой. Вскоре после возвращения, сойдясь с несколькими бывшими участниками операции «Перелёт», я услышал историю в высшей степени тревожную.

Когда я не появился в норвежском Будё, последствия ударили по Вашингтону как залп зенитки. Я упал где-то в России — другого объяснения быть не могло. Однако у 360-го была беда с топливным баком, и это вовсе не значило, что меня сбили; а Россия — страна огромная, и самолёт могли не найти. Во всяком случае, вряд ли лётчик остался жив.

Наспех составили план на случай, если у русских окажутся обломки машины и они решат поднять из-за этого шум.

План был прост. Один из старших представителей управления в Адане — назовём его Риком Ньюменом — должен был признаться, что по излишнему рвению сам, без всякого на то разрешения, приказал мне совершить полёт. Свалив вину на ретивого подчинённого, президент и ЦРУ уходили бы от признания ответственности.

Почему выбрали Ньюмена, а не полковника Шелтона, понятно: нужен был штатский, чтобы русские не назвали это военной операцией.

Готовя план к делу, Ньюмена тайно перебросили из Турции в Германию и спрятали в подвале дома нашего тамошнего связного из управления, чтобы до него не добрались репортёры.

Но у плана был коренной изъян: он исходил из того, что я мёртв. А живой, не зная заранее легенды, я всё сказал бы вразрез с их версией.

После заявления Хрущёва 7 мая о том, что лётчик «жив-здоров», должно было стать очевидным, что план надо бросать. И всё же в шесть вечера седьмого числа, часов через двенадцать после того, как весть о речи Хрущёва дошла до Соединённых Штатов, госдепартамент обнародовал одобренную президентом легенду: хотя U-2, вероятно, и совершил разведывательный полёт над Советским Союзом, разрешения на такой полёт вашингтонские власти не давали.

Первые три абзаца передовой статьи Джеймса Рестона на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 8 мая 1960 года передают подробности:

ВАШИНГТОН, 7 мая. Сегодня вечером Соединённые Штаты признали, что один из самолётов страны, оснащённый для разведывательных целей, «вероятно» прошёл над советской территорией.

В официальном заявлении, однако, подчёркивалось, что «никакого разрешения на подобный полёт» вашингтонские власти не давали.

На вопрос, кто же мог его разрешить, официальные лица отвечать отказались. Если этот полёт U-2 разрешён не здесь, остаётся предположить, что приказ отдал кто-то по команде на Ближнем Востоке или в Европе.

В конце концов от плана, разумеется, отказались — после небывалого признания президента Эйзенхауэра, что пролёты санкционировал он лично; но до того успели рассмотреть несколько запасных вариантов, включая предложение директора Центрального разведывательного управления Аллена Даллеса уйти в отставку и взять вину на себя.

Историю эту я слышал от нескольких человек в управлении. В том числе от самого Ньюмена, который со смехом рассказывал, как несколько дней просидел в том подвале.

У Ньюмена были жена и трое детей. Пусть какое-то денежное возмещение ему, надо думать, полагалось бы — например, отставка с пенсией получше обычной, — но им всю оставшуюся жизнь пришлось бы жить с клеймом: он-де по безрассудству вызвал то, что сорвало встречу в верхах и могло, чего доброго, привести к ядерной войне.