В письме я отшутился, но заметка меня встревожила. Не из-за моссменовской ли лжи всё это? Или же меня по какой-то неведомой мне причине бранят в Соединённых Штатах, а родные это от меня скрывают?

Такая возможность пришла мне в голову впервые.

К середине мая я узнал, что в начале июня Кеннеди и Хрущёв встретятся для переговоров о разоружении. Я старался не обольщаться. Тетрадь: «Трудно вообразить, что две страны договорятся покончить с ядерным оружием, когда они и об отказе от ядерных испытаний официально договориться не могут. Боюсь, если моё освобождение зависит от переговоров о разоружении, то надежды нет никакой. Хотелось бы думать, что от политики оно не зависит, но боюсь, что зависит».

К двадцать шестому я всё ещё старался держаться скептически. Написав Барбаре о встрече, я заметил: «К тому времени, как ты получишь это письмо, всё, вероятно, кончится. Полагаю, из этого может выйти и моё освобождение, но лучше мне никаких планов не строить… Даже если встреча меня никак не коснётся, я всё равно надеюсь, что они решат какие-нибудь важные вопросы и постараются сделать этот мир пригоднее для жизни».

Но к тому времени всё уже шло по кругу: полоса уныния, за ней покорность, за нею стремительно растущая надежда — и снова уныние.

И хотя я знал цену всему этому, не загадывать я не мог.

Переговоры прошли 3 и 4 июня в Вене. Дневник, 5 июня: «Похоже, встреча К. и К. кончилась неплохо. Официально о том, что там было, не объявляли и, вероятно, не объявят, но с моего места всё выглядит хорошо. Может статься, в этом месяце меня и выпустят…

Если мне повезёт выйти в этом месяце, я буду очень рад — хотя мне будет тяжело оставлять сокамерника в тюрьме… Он один из лучших людей, каких я знал… Искренне надеюсь, что весь срок ему сидеть не придётся. Ему осталось ещё лет девять.

Только что дочитал сборник повестей Пушкина — «Повести Белкина». Очень понравилось. Это первое, что я у него прочёл, и хочется прочесть ещё, особенно «Евгения Онегина»».

Последнее было условной пометкой — напоминанием себе на случай возвращения в Соединённые Штаты — об истории, которую Зигурд рассказал мне о своём прежнем сокамернике, Евгении Брике.

В годы Второй мировой множество людей бежало из России и из стран-сателлитов. По окончании войны Советский Союз объявил амнистию, обещая им свободу, если они вернутся. Зигурд этому предложению не поверил. А вот человек по имени Евгений Брик поверил. К нему в Западной Германии обратилась американская разведка, и Брик согласился вернуться в СССР и работать на Соединённые Штаты. Едва он сошёл по трапу самолёта, русские взяли его под стражу.

Имя «Евгений» я себе пометил: я не сомневался, что ЦРУ будет интересна судьба их бывшего агента, — как не сомневался и в том, что британской разведке будет интересно узнать, что сталось с Зигурдом.

Запись от 5 июня 1961 года стала последней в моём дневнике.

Письмо Барбаре, 15 июня: «Жаль, что я написал, будто меня могут освободить после встречи К. и К. Не могу удержаться: хватаюсь за каждый лучик надежды и стараюсь раздуть его в маяк… Тяжелее всего вот что: если из этой встречи ничего не выйдет, то шансов у меня почти нет вовсе. Если уж встреча К. и К. не помогла — что тогда поможет?»

К тому времени я уже слышал новость. На вопрос журналистов, что Хрущёв сказал по делу Пауэрса, Кеннеди ответил: «Этот вопрос вообще не обсуждался».

Зима перешла в лето, и весна мелькнула лишь однажды: грядкой цветов, которую заключённые рабочей зоны посадили у своего барака.

«Тут делается жарко, — писал я домой. — Дождя нет уже несколько недель, дни почти все ясные и солнечные. Я уже неплохо загорел — снимаю на прогулке рубашку. Не всякому дано загорать по два часа в день».

Больше писать домой было почти не о чем.

Я снова упорно занимался русским, но с ничтожным успехом: пока я домучивал перевод статьи из «Правды», она уже была не новостью, а древней историей. Шерсти нужных цветов не осталось, и второй ковёр пришлось бросить недоделанным; теперь я далеко продвинулся с третьим — крупнее и затейливее первого, 25½ на 31½ дюйма, в семь цветов: золотой, чёрный, коричневый, жёлтый и три оттенка синего. С чтением стало легче. Барбара прислала тридцать книжек в бумажных обложках, в том числе «Странствия Джейми Макфитерса» Роберта Льюиса Тейлора и «Гавайи» Джеймса Миченера. Кроме того, я подряд глотал английские книги из библиотеки Московского университета: «Приключения Перигрина Пикля» и «Приключения Родрика Рэндома» Тобайаса Смоллетта; «Тележку с яблоками» Джорджа Бернарда Шоу; «Эрроусмита», «Бэббита», «Главную улицу», «Элмера Гентри» и «Кингсблада, потомка королей» Синклера Льюиса; «Кандида» Вольтера; «Холодный дом», «Крошку Доррит», «Большие надежды», «Дом, где разбиваются сердца», «Николаса Никльби» Чарльза Диккенса; «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси; «Генри Эсмонда» Уильяма Мейкписа Теккерея; «Тома Джонса, найдёныша»—«Историю приключений Джозефа Эндруса и его друга мистера Абраама Адамса» Генри Филдинга; «Джуда Незаметного» Томаса Гарди; «Книгу джунглей» Редьярда Киплинга; полное собрание сочинений Уильяма Шекспира; продолжение донских романов Михаила Шолохова — «Поднятую целину» и «Урожай на Дону»; «Войну и мир» и «Анну Каренину» Льва Толстого; «Спрута» Фрэнка Норриса; «Принца и нищего» Марка Твена; «Лавку» Т. С. Стриблинга; «Титана» Теодора Драйзера; «Тайпи» Германа Мелвилла и «Грозовой перевал» Эмили Бронте.

Даже походы к зубному стали памятными отступлениями от распорядка. У меня выпала пломба, и её пришлось ставить не раз и не два. В конце концов она удержалась, но сильно потемнела. Оборудование у зубного было донельзя первобытное. И здесь стояли те же банки с пиявками. К тому времени я уже не сомневался, как их применяют, — видел в тюремном кино, как врачи ставят их людям на спину. Но зачем они зубному, я так и не понял. По счастью, так и не узнал.

— Ну, его нагреваешь, оно лопается и делается большим, белым, пышным, мягким…

В конце концов я сдался. Как объяснишь, что такое воздушная кукуруза, человеку, который её ни разу не видел и не пробовал?

Голубь влетел в верхнюю щель окна и застрял между стёклами. Я влез на тумбочку, вытащил его и внёс с собой в камеру. Но меня заметили. Услышав топот по лестнице, я выпустил его прежде, чем дверь открылась.

Не решили ли они, что мы собираемся его сварить и съесть — или отправить с ним записку?

На самом деле мне хотелось подержать его немного вместо ручного зверька. Хотя я понимал: даже сумей мы утаить его от надзирателя — задача почти невыполнимая, — долго держать его я бы не смог. Сделать заключённым и его я бы не сумел.

Прослушивается ли камера, мы так и не выяснили. Иногда от скуки и любопытства мы выдумывали самое несусветное вранье или крыли советскую власть последними словами в надежде, что кто-нибудь войдёт и сделает нам выговор. Тогда мы бы знали. Никто ни разу не вошёл. И это само по себе было тоскливо: значит, никому до нас и дела нет.

Заводя тетрадь, я старательно вписывал в неё лишь то, что не раздражит моих тюремщиков, — в надежде, что при освобождении её отдадут мне. Теперь я перестал себя обуздывать. Многие страницы были отданы отсутствию свободы слова в Советском Союзе; господству одной-единственной, «правильной» точки зрения; лжи, которая от бесконечного повторения становится достоверной правдой. Как-то, слушая московское радио, я услышал, как американский коммунист клеймит Соединённые Штаты как страну, где нет свободы. «Разумеется, русские этому верят, — записал я. — Они не задумываются, что этот человек вернётся в страну, где, по его словам, свободы нет, и что там его за сказанное в тюрьму не посадят. А здесь его судили бы и осудили за антисоветскую пропаганду». И всё же русские этому верили — как верили и тому, что за мир стоят одни их вожди и что разоружению мешают одни только Соединённые Штаты.