Мы пытались строить планы, но слишком многое было неизвестно. Барбара хотела остаться в Москве, может быть, устроиться на работу в американское посольство. Я был против. Не было никакой уверенности, что ей позволят меня навещать, а меня вскоре переведут в постоянную тюрьму где-то за Москвой; куда и когда, мне не сказали.

Узнал я и ещё одну новость. Первого июля русские сбили RB-47 где-то над Баренцевым морем. Советы утверждали, что он нарушил их границу; Соединённые Штаты — что нет. Командир погиб; двое уцелевших членов экипажа — капитаны Фримен Б. Олмстед и Джон Р. Маккоун — находились у русских. Будут ли их судить, пока не сообщалось.

Ни того ни другого я не знал. Но знал, каково им.

Мать привезла мне Новый Завет. Один из охранников его забрал: надо, объяснил переводчик, проверить. Барбара привезла дневник, о котором я просил в одном из писем. Его тоже забрали. Я гадал, боятся ли мои тюремщики скрытых посланий или же полагают, что мои собственные родные пытаются пронести мне яд.

Заметив, что я без часов, отец предложил свои. Нет, сказал я: их, скорее всего, не позволят оставить, а если и позволят, я стану только следить за временем.

Мать тревожилась, что я похудел. Я тревожился за их здоровье. На всех был виден след страшного напряжения, а на Барбаре особенно. Лицо у неё сильно опухло — будто она много плакала или, о чём и думать было противно, много пила.

Разлад между Барбарой и моими родителями был очевиден, хотя причина оставалась загадкой. Я твёрдо решил: если позволят увидеться ещё раз — переводчик говорил, что это возможно, — постараться, чтобы свидания были порознь.

Переводчик предупредил, что наш час на исходе.

У меня есть заявление для печати, сказал я им. Гринёвские нападки на Соединённые Штаты стали для меня потрясением. Каких доводов он будет держаться, я не знал, пока не услышал их в зале. Я отвергаю их — и его самого — целиком. А что до его слов, будто я могу остаться в Советском Союзе, — я уеду из России, и с радостью, в ту самую минуту, как мне позволят. Я американец и горжусь этим.

Час истёк. Охранники увели меня.

В тот же вечер охранники принесли мне Новый Завет и дневник. Дневник был рассчитан на пять лет. Мне, сообразил я, понадобится два таких, прежде чем кончится срок.

Первая запись была нарочно короткой. Я боялся, что, начав писать, дам волю всему накопившемуся.

19 августа 1960 года: «Последний день суда. Приговор — 10 лет. Виделся с женой и родителями один час».

Девятнадцатое было пятницей. Суббота и воскресенье дались очень тяжело. В тюрьме всё шло своим чередом, но, зная, что впереди десять лет, я чувствовал, что всё неуловимо и бесповоротно переменилось.

Оглядываясь назад, я вижу, что сам вбил себе в голову ожидание смертного приговора. Может, это была уловка рассудка, способ уйти от действительности. Может, я всё это время безотчётно понимал, что худшим наказанием для меня будет долгое заключение.

В понедельник, 22 августа, меня отвезли в здание Верховного суда в центре Москвы на последнее свидание с матерью, отцом и сестрой; отец несколько раз загадочно помянул «другие усилия», предпринимаемые ради моего освобождения.

Что это за усилия, я понятия не имел. Но он явно не хотел распространяться при моих тюремщиках.

На Гринёва он был зол чрезвычайно. Макафи ещё несколько недель назад прислал ему подробную записку с соображениями о моей защите. Гринёв ничем не показал, что её читал.

Я сказал, что и сам не в восторге от его «защиты»: за весь процесс Гринёв прошёл с безупречным счётом — ни одного возражения, ни одного заявления, которое противоречило бы обвинению.

Как отец уже сказал журналистам, он был убеждён, что весь срок русские меня держать не станут. Хотя бы потому, что им невыгодно тратиться на моё пропитание.

Я надеялся, что он прав, но боялся, что всё будет не так просто.

Расставание вышло тяжёлым: родители оставляли единственного сына во враждебной стране, а я, помня их возраст и здоровье, не был уверен, что увижу кого-нибудь из них снова.

После их ухода вошли Барбара с матерью. Они принесли «Информационный бюллетень» посольства США с выдержками из последней пресс-конференции президента Эйзенхауэра. Президент сожалел о «суровости приговора», отметил, что госдепартамент по-прежнему пристально следит за делом и «не намерен его оставлять», и добавил, что о суде надо мной по возвращении в Соединённые Штаты не может быть и речи. С точки зрения правительства я действовал согласно данным мне указаниям и всё время заключения буду получать полное жалованье.

Сотрудники московского посольства очень помогли, сказала Барбара. Добиться свидания со мной им так и не удалось, но они собрали для меня из своих домашних библиотек больше полусотни книг в бумажных обложках. И они же возьмут на себя мою ежемесячную посылку.

По советскому закону каждый заключённый мог получать из дому одну посылку в семнадцать фунтов в месяц. Получив деньги и узнав, что мне нужно, посольство должно было закупать всё и следить, чтобы я это получил. Толком не зная, что разрешено, а что нет, мы составили список самого нужного: американские сигареты, бритвенные принадлежности, растворимый кофе, сахар, сгущённое молоко (лить на овсянку, которую иногда давали на завтрак), журналы, книги и ещё книги. Спросив у переводчика, что понадобится из одежды — он посоветовал крепкие ботинки, рабочую одежду, тёплое пальто, зимнее бельё, меховую шапку-ушанку, — Барбара обещала всё это купить до отъезда из Москвы. Она собиралась пробыть здесь до пятницы в надежде увидеть Хрущёва, когда он вернётся.

Мать Барбары деликатно вышла, чтобы оставить нас вдвоём. Настолько вдвоём, насколько это возможно при переводчике и двух охранниках.

Из осторожных фраз мне удалось сложить кое-какую картину. «Правительством США» — под чем, я полагаю, она разумела управление — было устроено так, что она будет получать из моего жалованья пятьсот долларов в месяц, а остальное ляжет в банк до моего возвращения. Мои «наниматели» оплатили ей и дорогу в Россию и приставили к ней двух юристов, членов коллегии адвокатов Вирджинии. Главной их задачей, как я понял из её слов, было расспросить меня для управления, но свидания им не дали.

Отец же договорился с «Лайфом», чтобы тот оплатил его и материнскую поездку. Похоже, это и вызвало разлад между женой и родителями. Управление предлагало оплатить дорогу и им, но отец отказался, желая остаться человеком свободным. Барбара с горечью сказала, что вот она — несвободна. Без разрешения ей нельзя говорить с прессой. Куда бы она ни шла, за ней ходят следом.

Время вышло, сказал переводчик.

Когда Барбару увели, переводчик вернулся и сказал: — Тут один американец хотел бы вас видеть.

Я месяцами мечтал именно об этих словах, но, услышав их наяву, вздрогнул.

— Американец? Кто?

Я подумал, что, может быть, кто-нибудь из посольства.

— Американский турист, которому разрешили вас навестить. Желаете его видеть?

— Разумеется.

Пока я ждал, мне пришла ещё одна мысль: а вдруг управлению удалось кого-то сюда протолкнуть.

Одежда в нём безошибочно выдавала американца, но лицо было незнакомое. Человек средних лет, краснолицый, он казался очень взвинченным. Тряся мне руку, он назвал своё имя и прибавил: — Может быть, вы обо мне слышали?

Пришлось признаться, что не слышал.

Это его как будто несколько сдуло; порывшись в бумажнике, он извлёк пачку газетных вырезок. — Это всё обо мне, — сказал он, — когда я в пятьдесят шестом баллотировался в президенты Соединённых Штатов.

Просмотрев вырезки, я увидел, что шёл он от Прогрессивной партии. Но имя — Винсент Хэллинан — по-прежнему мне ничего не говорило.

Он адвокат, объяснил он, и присутствовал на процессе как гость советского правительства. Процесс, по его мнению, был совершенно справедливым…

Меня так и подмывало высказать особое мнение, но он не дал мне такой возможности.