Я понимаю, что русские люди считают меня врагом. Это мне понятно, но я хотел бы подчеркнуть, что не питаю и никогда не питал никакой вражды к русскому народу.
Я прошу суд судить меня не как врага, а как человека, который не является личным врагом русского народа, которому никогда не предъявлялось обвинений ни в одном суде и который глубоко раскаивается и искренне сожалеет о содеянном.
Благодарю вас».
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Суд удаляется на совещание.
Было 12:50. Меня сразу повели обедать, но есть я не мог. Известие, что сразу после приговора я увижусь с родными, дало мне то, чего можно ждать. Но злость на Гринёва не проходила и перебивала всякое облегчение, какое я иначе испытал бы, зная, что не умру.
Гринёв из кожи вон лез, чтобы «сделать» дело обвинения. Что не сумел доказать Руденко, Гринёв уступил добровольно.
Он несколько раз перечеркнул мои же показания. С великой осторожностью я отбил все попытки вытянуть из меня так называемое «признание», будто мне было приказано покончить с собой. Гринёв же, не обращая на это внимания, заявил, что такой приказ был, как о вещи установленной.
И пошёл дальше, намекнув под конец, что ЦРУ знало, что меня собьют, и тем самым готовило провал встречи в верхах.
Он приобщил к делу заявления, которых я не делал. Одно из них — «меня обманули начальники; я не ожидал встретить здесь такого хорошего обращения» — я и выразиться бы так не мог. Но ещё больше меня задело другое заявление, которое я действительно сделал и которое, вырванное из хода допросов, создавало совершенно ложное впечатление. Как-то я обмолвился, что, вернись я в Соединённые Штаты, меня, вероятно, тоже станут судить — за разглашение подробностей моего контракта с ЦРУ. По-настоящему я в это не верил, а сказал, чтобы мои ответы и мои заминки выглядели правдоподобнее. Но я тут же прибавил: «Впрочем, меня это мало тревожит, потому что домой я вряд ли вернусь».
Я имел в виду, что уверен в расстреле.
Гринёв же подал это так, будто я намерен остаться в Советском Союзе.
А хуже всего было то, что, выступая от моего имени, он создал впечатление, будто я уполномочил его и согласен с его нападками на Соединённые Штаты.
Но теперь я был не без голоса. Я увижусь с родными. И они смогут передать печати, что я целиком отрекаюсь от своего «защитника» и от его обвинений.
Не пойти ли дальше — не передать ли через них устную весточку управлению?
Я надеялся, что нас оставят наедине, но сомневался в этом. Большую часть того, что я хотел довести до управления, я сумел вложить в свои показания на суде. А такая весточка, как её ни составь, могла подвести под удар моих близких. Этого я хотел меньше всего. И отказался от этой мысли.
У злости на Гринёва было по крайней мере одно достоинство: она помогала коротать время. В половине шестого вечера, через четыре часа сорок минут после того, как судьи удалились, меня вызвали обратно в зал.
Я стоял, вцепившись руками в деревянные перила по обе стороны скамьи подсудимых, а председательствующий читал приговор. Документ был длинный — до того длинный, что я заподозрил: написан он задолго до, а вовсе не за те несколько часов, что судьи совещались. То, что сразу по окончании процесса он был роздан корреспондентам в печатном виде, это, кажется, подтверждает. Снова перечислялись обвинения, и по ходу стало очевидно, что судьи не только приняли позицию обвинения целиком, включая показания «экспертов», но кое-где пошли и дальше Руденко — как, например, заявив, что «последующие события подтвердили, что агрессивное вторжение разведывательного самолёта U-2 в воздушное пространство Советского Союза 1 мая было преднамеренно подготовлено реакционными кругами Соединённых Штатов Америки, чтобы сорвать Парижское совещание в верхах, помешать ослаблению международной напряжённости, вдохнуть новую жизнь в одряхлевшую политику холодной войны…».
Виновен я был не только в шпионаже, но и во всём этом.
Как и мой заочный сообвиняемый — Соединённые Штаты Америки.
Судья подходил к концу. Это слышалось в его голосе и передалось всему залу, который замер.
Выслушав все показания и изучив все вещественные доказательства, сказал судья, «Военная коллегия Верховного суда СССР считает установленным, что подсудимый Пауэрс длительное время являлся активным тайным агентом Центрального разведывательного управления США, непосредственно выполнявшим шпионские задания этого управления против Советского Союза, и 1 мая 1960 года с ведома правительства Соединённых Штатов Америки на специально оборудованном разведывательном самолёте U-2 вторгся в советское воздушное пространство и при помощи специальной радио- и фотоаппаратуры собрал сведения стратегического характера, составляющие государственную и военную тайну Советского государства, совершив тем самым тяжкое преступление, предусмотренное статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“».
Фотографы заняли места. Я твёрдо решил не показывать никаких чувств, каков бы ни был приговор. Но пальцы вцепились в перила ещё сильнее.
«Вместе с тем, — продолжал судья, — взвесив все обстоятельства данного дела в их совокупности, принимая во внимание чистосердечное признание Пауэрсом своей вины и его чистосердечное раскаяние, исходя из начал социалистического гуманизма и руководствуясь статьями 319 и 320 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила:
Фрэнсиса Гэри Пауэрса на основании статьи 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“ — к десяти годам лишения свободы…»
Остального я не расслышал. Я искал глазами родных, но в суматохе не нашёл. По всему залу люди вставали и аплодировали. Оттого ли, что приговор показался им достаточно суровым, или оттого, что по-человечески мягким, — я не знал.
С той минуты, как Руденко сказал, что не просит смертной казни, я ждал все пятнадцать лет.
И лишь когда меня выводили из зала, приговор дошёл до меня во всей своей тяжести.
Десять долгих лет!
Когда меня ввели, мать, отец, сестра Джессика, Барбара и её мать были уже в комнате. Я не сдержался. Увидев их, я разрыдался. Плакали и они все.
Надежды на свидание наедине оказались чересчур радужными. Кроме четверых охранников, двух переводчиков и врача, первые несколько минут в комнате было ещё с полдюжины советских фотографов.
Посреди комнаты накрыли стол — бутерброды, икра, свежие фрукты, лимонад, чай. Никто из нас к нему не притронулся. Мы просто смотрели друг на друга. Три с половиной месяца мы ждали этой минуты, боясь, что её не будет, и всё копили, что сказать. А когда она настала, всё разом забылось. Наступало долгое молчание, а потом все начинали говорить разом. Я и не подозревал, до чего мне не хватало южного выговора, — пока не услышал сразу пять.
Разговор шёл больше о пустяках, но пустяков-то мне и недоставало. Семейные новости. Приветы от сестёр, племянников, племянниц. Отчёт о том, как наша собака Эк обживается в Милледжвилле. Решения — продавать ли машину, снимать дом или покупать, везти ли мебель из Турции.
Тут я узнал и остаток приговора, которого не расслышал в зале: «Десять лет лишения свободы, из них первые три года — в тюрьме». Это означало, объяснил один из переводчиков, что через три года тюрьмы меня могут отправить в исправительно-трудовой лагерь куда-нибудь в глухой угол России. С разрешения властей жена могла бы поселиться поблизости и приезжать на свидания. Существовала, как сказал отцу один из американских адвокатов, и возможность попроситься в лагерь, отбыв половину тюремного срока, то есть через полтора года. А срок шёл с момента пленения, значит, три с половиной месяца я уже отсидел. И, разумеется, оставались другие пути. Родные обращались и к председателю Брежневу, и к премьеру Хрущёву. Они пытались попасть к премьеру, но тот отдыхал на Чёрном море, хотя его дочь Елена на процессе была.
Мы хватались за крупицы надежды, скрытые в приговоре, и держались за них как за драгоценность. Но слова «десять лет» висели над комнатой.
