В начале речи Руденко было всего две неожиданности. Первая — что в мае президент Эйзенхауэр дал заверения, «что шпионские полёты американских самолётов в советском воздушном пространстве будут прекращены».

Но тут же Руденко заклеймил Эйзенхауэра за то, что тот от своего слова отступил.

Так прекратились пролёты или нет?

Была и ещё одна короткая и дразнящая обмолвка. Проследив историю с U-2, Руденко заявил: «Волна возмущения прокатилась по всему миру, когда стало известно о новых вероломных действиях правителей Соединённых Штатов, пославших 1 июля 1960 года военный разведывательный бомбардировщик RB-47 в преступный провокационный полёт на Советский Союз».

Это объясняло, почему вскоре после 1 июля меня снова расспрашивали о полётах RB-47. Очевидно, случился ещё один «инцидент» — но насколько серьёзный? Подробностей Руденко не дал.

«Подсудимый Пауэрс, за преступления которого американская разведка платила столь щедро, — не рядовой шпион, а особо и тщательно подготовленный преступник… Таково подлинное лицо подсудимого Пауэрса. И если бы его хозяева попытались развязать новую мировую войну, именно такие Пауэрсы, выращенные и вскормленные ими в условиях так называемого свободного мира, первыми готовы были бы сбросить атомные и водородные бомбы на мирную землю, как это сделали подобные Пауэрсы, сбросив первые атомные бомбы на мирных жителей беззащитных Хиросимы и Нагасаки…»

Стало быть, и в этом виноват был я.

Слушая его, я тосковал сердцем, сознавая, что отчасти сам дал ему возможность разразиться этой тирадой. И всё же, пока он продолжал — а он перевалил уже за два часа, — не просто излагая обвинение, но раздувая, преувеличивая, перевирая и доводя до нелепости, бешено крича об «американских агрессорах» — «новоиспечённых подражателях Гитлера», — я начал подумывать: не хватил ли он через край, не доведёт ли советскую пропаганду до таких крайностей, что она обернётся против них самих?

Вдруг в зале стало тихо. Руденко подходил к концу.

«Близок час, когда преступник услышит приговор суда.

Пусть ваш приговор послужит строгим предостережением всем, кто проводит агрессивную политику, преступно попирает общепризнанные нормы международного права и суверенитет государств, кто объявляет государственной политикой холодную войну и шпионаж. Пусть этот приговор послужит строгим предостережением и всем прочим Пауэрсам, которые по приказу своих хозяев попытались бы подорвать дело мира, посягнуть на честь, достоинство и неприкосновенность великого Советского Союза.

Товарищи судьи, всецело поддерживая государственное обвинение против Пауэрса, в соответствии со статьёй 2 Закона СССР „Об уголовной ответственности за государственные преступления“, я имею все основания просить суд применить к подсудимому исключительную меру наказания…»

Я был прав. Из меня решили сделать назидание.

«Но, учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого Пауэрса перед советским судом в совершённом им преступлении, я не настаиваю на смертном приговоре и прошу суд приговорить подсудимого к пятнадцати годам лишения свободы».

Первым чувством было ликование. Будто я задыхался — и вдруг смог вздохнуть глубоко и полно. Меня не расстреляют!

Я поискал глазами родных. В их ложе что-то происходило, но за вспышками и толпой репортёров я не мог разглядеть что. Услышав приговор, отец вскочил и гневно крикнул: «Дайте мне пятнадцать лет здесь — да я лучше на смерть пойду!»

Председательствующий объявил тридцатиминутный перерыв.

В перерыве Гринёв снова пробовал уговорить меня изменить последнее слово. Я даже не стал ему отвечать.

После перерыва Гринёв приступил к защитительной речи.

Сперва я решил, что ослышался.

«Не скрою от вас, в исключительно трудном, необычайно сложном положении оказался защитник по этому делу.

В самом деле, подсудимый Пауэрс обвиняется в тяжком преступлении — вторжении в воздушное пространство Советского Союза с целью сбора шпионских сведений и воздушного фотографирования промышленных и оборонных объектов, а также сбора иных разведывательных данных…

Конституция Советского Союза, которая независимо от тяжести преступления обеспечивает каждому обвиняемому право на защиту, делает нашим гражданским и профессиональным долгом помогать осуществлять это право тем подсудимым, которые им пользуются…»

Он оправдывался за то, что вынужден меня защищать!

Но и этим он не ограничился. Далее он заметил, что «защита не оспаривает ни фактов предъявленного Пауэрсу обвинения, ни оценки преступления, данной государственным обвинителем».

Пауэрс виновен в предъявленном, подчеркнул он. И тут впервые стало ясно, в чём будет состоять его защита: «Я буду прав, если скажу, что дело Пауэрса имеет международное значение, поскольку рядом с Пауэрсом, одним из исполнителей вероломного и агрессивного акта против Советского Союза, здесь, на скамье подсудимых, незримо должны сидеть его хозяева — Центральное разведывательное управление во главе с Алленом Даллесом, американская военщина, а с ними и все те зловещие агрессивные силы, что рвутся развязать новую мировую войну».

Пауэрс, сказал он, «лишь пешка»; хотя он и «непосредственный исполнитель, он не главный виновник».

Раз я отказался клеймить Соединённые Штаты, Гринёв делал это за меня.

Я едва сдерживал омерзение. В одном я твёрдо решился: когда процесс кончится, любым способом дать понять, что я к этому непричастен.

Смягчающие обстоятельства, утверждал он, налицо: бедность семьи Пауэрса; «массовая безработица в Соединённых Штатах»; Пауэрса, «как и всякого американца, приучили поклоняться всемогущему доллару»; «под влиянием этой морали Пауэрс жил в убеждении, что деньги не пахнут…».

Между оправданиями шли новые обличения: «Правящие монополистические круги Соединённых Штатов не могли примириться с существованием социалистической страны, где общественный строй основан на началах социальной справедливости, на любви и уважении к человеческому достоинству».

Гринёв изо всех сил старался перещеголять Руденко. Казалось, всякий раз, защитив меня, он должен отыграть назад и заново доказать, что лишь исполняет свою обязанность, а сердцем и сочувствием он на стороне обвинения.

К смягчающим обстоятельствам, которые мы обсуждали, он добавил и другие: Пауэрс ещё молод, ему только что исполнился тридцать один год; подписывая контракт с Центральным разведывательным управлением, он не знал подлинной цели поставленной перед ним задачи; отравленный ложью американской печати, он был введён в заблуждение относительно СССР.

Исходя из этих соображений, Гринёв просил суд «смягчить ему наказание» и «применить к Пауэрсу более мягкую меру наказания, чем та, которой требует государственный обвинитель».

«Ваш приговор, — заключил он, — прибавит ещё один пример к многочисленным свидетельствам гуманности советского суда и резко оттенит отношение к человеку со стороны хозяев Пауэрса — Центрального разведывательного управления, правящих реакционных сил Соединённых Штатов, которые послали его на верную смерть и хотели его смерти».

Гринёв закончил. Оставались только моё последнее слово и приговор.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам предоставляется последнее слово.

Я встал лицом к судьям. Свет телекамер бил так, что я с трудом разбирал написанное. Но мы столько раз проходили этот текст, что слова я помнил. Иные были мне поперёк горла; иные шли от сердца. Оставалось надеяться, что, читая их, американцы сумеют отличить одни от других.

«Вы выслушали все доказательства по делу, и вам решать, каким будет моё наказание.

Я сознаю, что совершил тяжкое преступление, и сознаю, что должен понести за него наказание.

Я прошу суд взвесить все доказательства и принять во внимание не только то, что я совершил преступление, но и обстоятельства, которые меня к этому привели.

Прошу суд принять во внимание и то, что никакие секретные сведения по назначению не попали.

Всё оказалось в руках советских властей.