О. Да, очень.

Я не добавил, что сожалею лишь оттого, что полёт не удался.

Теперь настал черёд другого судьи — генерал-майора авиации Александра И. Захарова. Как и следовало ожидать, его вопросы касались моей лётной подготовки, подробностей задания 1 мая, приборов и тому подобного. Кроме вопроса о «грейнджере», где мне удалось ясно сказать, что он рассчитан на ракеты «воздух — воздух», подвохов в них не было. Зато их хватало в вопросах генерал-майора артиллерии Дмитрия З. Воробьёва, последовавших дальше. Воробьёв пытался вынудить меня признать, что специальная аппаратура мне знакома, но не преуспел.

Любопытно было, как вопросы подгонялись один к другому. Чего не спросил Руденко, добавляли Гринёв или кто-нибудь из судей.

Наконец мне позволили сесть. Считая вчерашний день, я простоял перед судом почти шесть часов.

Донельзя неловкие в костюмах и галстуках и явно робевшие перед такой огромной аудиторией, четверо мужчин из совхоза (позже награждённых за геройство) изложили подробности моего «пленения».

Чего-то в их показаниях недоставало, но только когда договорил последний, я понял чего. Никто из четверых не упомянул второй парашют, который мы тогда видели.

Почему?

Тогда я решил, что парашют как-то связан с ракетой. Теперь я начал догадываться, что, кроме U-2, Советы, возможно, сбили и один из собственных самолётов.

Тем самым «первым выстрелом».

На вопрос, есть ли у меня к ним вопросы, я сказал: «Я хочу поблагодарить всех этих людей за помощь, которую они мне тогда оказали. Впервые у меня есть возможность сказать им спасибо. И я рад её высказать».

Поскольку «добровольная сдача» была одним из смягчающих обстоятельств, мне хотелось твёрдо установить, что сопротивления при задержании я не оказывал и никакой злобы к ним не питаю.

Настал черёд «экспертов». Работали они комиссиями: каждой группе достался для изучения свой кусок доказательств.

Первая группа, изучив разные документы, найденные при мне и в самолёте, заключила, что «лётчик Фрэнсис Пауэрс принадлежит к Военно-воздушным силам Соединённых Штатов Америки».

Гринёв не возразил. Впрочем, ждать этого от него я уже перестал. Суд, похоже, принял их вывод за факт.

Следующей группе поручили осмотреть обломки и определить, были ли на машине опознавательные знаки. Они заключили, что их не было и никогда не бывало.

Я-то знал, как обстоит дело. Получив возможность спросить их представителя, я поинтересовался, могли ли знаки быть нанесены поверх краски, а потом сняты. Он такую возможность признал, но председательствующий ясно дал понять, что принимает первоначальное заключение. Настаивать, я понял, бесполезно.

Другие свидетели, долго изучавшие специальную аппаратуру — фотоаппараты, отснятую плёнку, радиоприёмные устройства, магнитные регистраторы и прочее, — заключили, что она служила разведке и что целью полёта был шпионаж.

После этого объявили перерыв на обед. На сей раз охрана обступила меня плотно. Видимо, они почуяли, что я готов рвануть, и решили второго случая мне не давать.

С началом вечернего заседания в 16:30 стало окончательно ясно, зачем Руденко раньше напирал на пистолет.

Эксперт, подполковник инженерной службы, заявил:

«Пистолет предназначен для бесшумной стрельбы по людям при нападении и защите».

Теперь из меня делали потенциального убийцу — при том что оружием моим был всего-навсего пистолетик калибра .22.

Но этим он не ограничился. Осмотрев другие части моего аварийного снаряжения, он заметил: «Упомянутые ампулы представляют собой зажигательное средство, состоящее из оболочки, горючего состава и тёрочного воспламенителя. На внешней поверхности оболочки имеется краткая инструкция по применению на английском языке. Такие ампулы изготавливаются для особого применения, когда требуется, чтобы пламя действовало на поджигаемый предмет сравнительно долгое время».

Намёк был очевиден. Если бы меня сбили и мне удалось скрыться, я должен был действовать как агент: убивать людей или заниматься диверсиями, поджигая этими «зажигательными ампулами» важные здания и тому подобное.

Спустить это я не мог.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Нельзя ли мне взглянуть на одну из тех штук, которые здесь называют ампулами?

Когда мне её подали, я попросил переводчика прочесть вслух надпись на оболочке.

ПЕРЕВОДЧИК: «Запал М-2, горючий. Для приведения в действие проколоть булавкой красную крышку, вытянуть проволоку изнутри. За красную часть не браться. Использовать тонкую сухую щепу, как показано на рисунке». И тут же рисунок костра. Подсудимый Пауэрс утверждает, что это средство служит для разжигания костров, в частности из сырых дров.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Что до пистолета, его выдали только для охоты, и я взял его именно для этого. К несчастью, никто, кроме меня самого, не знает, что я не способен убить человека, даже спасая собственную жизнь.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вам ведь известно, что на высоте шестидесяти восьми тысяч футов охотиться затруднительно.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, известно. Он предназначался только на случай вынужденной посадки.

Другие эксперты изучили подрывной механизм. И снова пошли намёки. «Элементы цепи дистанционного управления не обнаружены… Предохранитель может быть механически связан с любой частью самолёта, отделяющейся при покидании машины лётчиком, — например, с системой катапультирования».

Словом, они намекали, что, воспользуйся я катапультой, меня уничтожило бы вместе с самолётом.

А поскольку элементы цепи дистанционного управления отсутствовали (или, как я подозревал, просто не были приобщены к делу), доказать обратное я не мог.

Дойдя до отравленной иглы, они заявили, что она «найдена на месте падения самолёта, пилотируемого Пауэрсом». Правду им, очевидно, признавать не хотелось: что её проглядели при трёх обысках подряд и обнаружили лишь после того, как меня привезли в Свердловск.

Прекрасно понимая, как это подействует на зал, они выжали из иглы всё, что она могла дать пропаганде. Эксперт показал: «Подопытной собаке был произведён укол иглой, извлечённой из булавки, в верхнюю треть левой задней лапы. В течение минуты после укола собака упала на бок, наблюдалось резкое ослабление дыхательных движений грудной клетки, отмечен цианоз языка и видимых слизистых оболочек. Через девяносто секунд после укола дыхание прекратилось полностью. Через три минуты после укола остановилось сердце и наступила смерть».

Словно этого было мало, он описал такие же опыты на белой мыши и заключил: «Ввиду чрезвычайно высокой токсичности и характера действия яда на животных, а также сравнительно большого его количества на игле следует считать, что при уколе человека этой иглой отравление и смерть наступают столь же быстро, как и у животных».

Так у них появились заголовки для второго дня. Вскоре суд отложили до следующего утра.

Глава девятая

Первые фразы речи Руденко были под стать всему его выступлению: «Товарищи судьи! Я начинаю свою обвинительную речь по настоящему делу, вполне сознавая её огромное значение. Настоящий процесс над американским лётчиком-шпионом Пауэрсом изобличает преступления, совершённые не только самим подсудимым Пауэрсом, но и полностью разоблачает преступные агрессивные действия правящих кругов Соединённых Штатов — подлинных вдохновителей и организаторов чудовищных преступлений, направленных против мира и безопасности народов!»

И дальше в том же духе. «Советский народ, строитель коммунистического общества, занят мирным созидательным трудом и ненавидит войну». Правящие круги Соединённых Штатов «упорно противятся мерам по всеобщему разоружению и уничтожению ракет и ядерного оружия…».

Мир против войны. СССР против США и Фрэнсиса Гэри Пауэрса.

«Пауэрс стал штатным лётчиком, готовым на любое преступление ради интересов американской военщины, состоящей на службе монополистического капитала… Здесь перед нами звериная человеконенавистническая мораль господина Даллеса и компании, которая ради жёлтого дьявола — доллара — ни во что не ставит человеческую жизнь… Если бы задания, полученные Пауэрсом, не носили преступного характера, хозяева не снабдили бы его смертоносной иглой…»