На следствии я считал, что упоминать полёты вдоль границы безопасно. Полагая, что в них нет ничего противозаконного, я даже напирал на них, чтобы отвлечь внимание от версии об одном-единственном пролёте. Теперь я понял, что это была ошибка. Если разрешения у стран, над которыми мы шли, не спрашивали, эти полёты тоже незаконны. А раз так, я не «оступившийся впервые», а человек, за которым числится целый ряд прежних «преступлений».

Разговор, последовавший сразу за этим, был до того нелеп, что зал засмеялся. Но для дела Руденко он был важен.

В. А получал ли ваш отряд когда-нибудь разрешение на полёты с вторжением в пределы советской территории?

О. Полагаю, что нет.

В. Полагаете. Может быть, скажете что-нибудь определённее?

О. Если бы такое разрешение и было получено, это касалось бы вышестоящих инстанций, и я бы о нём ничего не знал.

В. Будь такое разрешение, вы, очевидно, не стояли бы сегодня на скамье подсудимых.

О. Оттого я и полагаю, что разрешения у нас не было.

Руденко снова установил мою высоту в шестьдесят восемь тысяч футов и спросил: — Именно на этой высоте вас сбила советская ракета?

О. Именно на этой высоте меня чем-то сбило.

В. Вы говорите, вас сбило чем-то?

О. Я понятия не имел, чем именно. Я этого не видел.

В. Но на этой высоте?

О. Да.

Огласили донесение некоего майора Воронова, который, как было сказано, командовал ракетным расчётом. Согласно донесению, «когда самолёт вошёл в зону поражения на высоте свыше двадцати тысяч метров, была пущена одна ракета, и её разрыв уничтожил цель».

Насчёт моей рации мы с Руденко сыграли вничью: он твердил, что я не воспользовался ею из страха обнаружить себя, я — что из-за малой дальности.

Затем взялись за мои карты, и особое внимание привлекли запасные маршруты через Финляндию, Швецию и Норвегию.

С упоминанием Будё пришло и особое удовольствие — одно из немногих до сих пор: «чёрный флаг».

В. Перед вылетом 1 мая 1960 года полковник Шелтон вручил вам кусок чёрной ткани. Для чего она предназначалась?

О. Не знаю. Я уже сидел в самолёте, когда получил её от полковника Шелтона. Он велел передать этот кусок чёрной ткани представителям отряда 10-10, которые должны были встретить меня в Будё.

В. На случай успешного полёта над Советским Союзом?

О. Тогда он полагал, что полёт будет успешным.

В. Это был ваш конечный пункт, и встретить вас должны были представители отряда 10-10?

О. Да.

В. И вы должны были передать им этот кусок чёрной ткани, который Шелтон дал вам перед вылетом в СССР?

О. Да.

В. Иными словами, эта ткань была чем-то вроде пароля?

О. Понятия не имею.

В. А как вы думаете?

До сих пор я подавлял искушение поддеть Руденко, зная, что это может выйти мне боком. Но в этот тупик он завёл себя сам.

О. Я не думал, что мне понадобится пароль: самолёт сам по себе был доказательством, кто я такой.

В. Самолёт сам по себе и сам Пауэрс. Но зачем этот кусок ткани?

О. Не знаю. Другого указания на этот счёт я не получал. Явно раздосадованный, Руденко сказал: «Оставим эту тему».

Каким бы пустяком это ни казалось, тут наступил перелом. Поняв, что Руденко иногда можно выбить из колеи, я перестал только обороняться. Отныне я решил заставить его добывать ответы вдвое большим трудом.

Он тут же влез в новые дебри — с дублирующими картами.

Как уже говорилось, мне выдали комплект карт для выхода к границе на случай, если я окажусь на земле, — чтобы найти рубежи СССР. Изначально на них стояли штампы «Секретно» и «ВВС США», но кто-то предусмотрительно вырезал эти слова ножницами. А кто-то другой сунул в самолёт второй комплект, где слова остались. Обычная армейская неразбериха. Но увидеть это Руденко был не в состоянии. Ему требовалось объяснение.

В. Здесь всё совершенно ясно, подсудимый Пауэрс. Две карты с вырезанными обозначениями были при вас и должны были, как вы сказали, помочь вам выбраться из Советского Союза, а две другие карты находились в самолёте, который вы по приказу своих хозяев должны были уничтожить.

Что объяснение выходит бессмысленным, ему, похоже, и в голову не пришло. Стало быть, лишний комплект карт я прихватил с собой затем, чтобы его уничтожить.

Дошли до часов и золотых монет. В. Всё это предназначалось для подкупа советских людей?

О. Это должно было любым способом помочь мне выбраться из Советского Союза.

В. Я спрашиваю: для подкупа?

О. Если бы вышло, я прибегнул бы и к подкупу. Если бы на эти деньги можно было купить еду, я бы купил: мне ведь предстояло пройти пешком тысячу четыреста миль. Иными словами, деньги и ценности предназначались на любую помощь себе.

В. Но использовать деньги для подкупа советских граждан вам, разумеется, не удалось. Первые же встреченные вами советские граждане вас обезоружили и передали властям.

О. Я и не пытался их подкупить.

Вопросов у Руденко больше не было. Но с показаниями я ещё не покончил: настал черёд председательствующего. Я проходил курс советского судопроизводства, без которого прекрасно обошёлся бы.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ ВИКТОР В. БОРИСОГЛЕБСКИЙ: Подсудимый Пауэрс, прошу отвечать на мои вопросы. Какова была главная цель вашего полёта 1 мая?

О. Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте.

В. С какой целью?

О. Полагаю, что в разведывательных целях.

В стенограмме это выправили: второй вопрос Борисоглебского убрали, а мой ответ переделали так: «Как мне было сказано, я должен был идти по маршруту и включать и выключать тумблеры там, где отмечено на карте. Само собой разумеется, что делалось это в разведывательных целях».

В. Вчера вы показали суду, что полковник Шелтон особо интересовался стартовыми позициями ракет.

О. Да, он указал на карте одно место, где предположительно находится стартовая позиция.

Та же выставка: золотые монеты, часы, кольца и деньги из ранца. Табличка гласит: „Деньги и ценности, которыми был снабжён Пауэрс для подкупа советских людей“.

В. Верно ли будет сказать, что главной целью вашего полёта 1 мая было обнаружить и нанести на карту все стартовые позиции ракет?

О. Тут я могу лишь высказать своё мнение. Я уверен, что специалисты, изучившие плёнку из моего фотоаппарата, знают, что занимало пославших меня людей; но, по-моему, советские ракеты занимают не только нас, а весь свет. И я предполагаю, что такой полёт, наверное, и был затеян ради их поисков. Но повторяю: я не знаю, я лишь высказываю собственное мнение.

Как уже говорилось, стартовая позиция — космодром Тюратам — главной целью именно этого пролёта не была, а попала в маршрут потому, что я и так проходил рядом. На следствии я на ней настаивал в надежде — и, кажется, не напрасной, — что русские сосредоточатся на ней, а не на наших главных целях.

В. Подсудимый, сознавали ли вы, что, вторгаясь в воздушное пространство Советского Союза, вы нарушаете суверенитет СССР?

О. Да, сознавал.

В. Почему же согласились?

О. Мне было приказано.

В. Как вы считаете теперь: вы оказали своей стране хорошую услугу или дурную?

О. Я бы сказал — очень дурную.

В. Не приходило ли вам в голову, что, нарушая советские границы, вы можете сорвать встречу в верхах?

О. Когда я получал задание, о встрече в верхах я думал меньше всего. Я об этом не думал.

В. А приходило ли вам в голову, что такой полёт может вызвать военный конфликт?

О. Об этом следовало думать тем, кто меня посылал. Моё дело было выполнять приказ. Не думаю, что принимать такие решения входило в мои обязанности.

В. Сожалеете ли вы о том, что совершили этот полёт?

Гринёв предупредил меня, что вопрос прозвучит. Я ждал его от него или от Руденко, но не от председательствующего. Если у меня и оставались сомнения, что они работают заодно, теперь их не стало.