О. Тогда я не знал, что полечу, но, по всей видимости, самолёт пригнали именно для этого.

В. Готовили к полёту вас одного или ещё кого-нибудь из лётчиков?

О. Нас готовили двоих одновременно.

В. Почему?

О. Понятия не имею почему…

Это было типичное из тех затруднений, что вставали передо мной на следствии. Сколько можно сказать безопасно, а сколько безопасно утаить? Я не знал, что Соединённые Штаты обнародуют об этих полётах. Промолчи я о запасном пилоте, а США о нём скажи — русские поймут, что я нарочно что-то скрываю. С другой стороны, упоминание о нём могло навести их на мысли о прочих полётах.

Если запасной пилот был при каждом задании, почему ни разу не пришла моя очередь? А может, и приходила, и я лгу, уверяя, что ничего не знаю о прежних пролётах. Пытаясь усидеть на двух стульях, я дал понять, что, насколько мне известно, сажать на инструктаж запасного пилота стали недавно.

Руденко перешёл к U-2. — Это разведывательный военный самолёт?

Опять попытка сделать из меня военного.

О. Ну, военным самолётом я бы его прямо не назвал, но это машина такого рода, которая пригодна и для разведки, и для исследований на больших высотах.

В. И для военных целей?

О. Ну, я же сказал: не знаю, военный он или нет.

В. Но он принадлежал вашему отряду?

О. Да.

В. То есть отряду 10-10?

О. Да.

В. Это военный отряд?

О. Ну, командуют им военные, но основная часть личного состава — штатские.

Не добившись в суде, чтобы я назвал часть военной, они нашли способ куда проще. В «официальной» советской стенограмме процесса, изданной и в СССР, и в Соединённых Штатах по-английски, «ну» превратилось в «да».

Таких переделок в стенограмме немало. А то, что каждая приходится на важное место, вроде приведённого, доказывает, что дело тут не в скверном переводе.

К счастью, некоторые из присутствовавших корреспондентов не полагались на разрешённый советской стороной текст, а вели собственные стенографические записи.

В. Видели ли вы перед полётом на U-2 какие-либо опознавательные знаки?

О. Ну, осмотреть машину я не мог, потому что был в специальном высотном костюме, и потому не знаю, были ли на ней знаки. Оглядеть её со всех сторон мне было трудно.

В. Но опознавательные знаки вы видели?

О. Нет, вблизи я машину не осматривал.

В. Но видели ли вы вообще когда-нибудь опознавательные знаки на этом U-2, подсудимый Пауэрс?

О. На всех машинах, базировавшихся в Турции, опознавательные знаки были.

В. Я спрашиваю вас именно об этом U-2.

О. Лично я на этой машине опознавательных знаков не видел, но на всех прочих, какие я видел, они были.

Руденко начинал выходить из себя.

В. Мне важно установить, что на самолёте, на котором летел подсудимый Пауэрс, опознавательных знаков не было. Почему их не было?

О. Я не могу утверждать, что их не было.

В. Но вы только что сообщили суду, что никаких опознавательных знаков не видели.

О. Я их и не искал.

В. Вы далее показали, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть государственную принадлежность этих самолётов.

О. Повторите, пожалуйста, вопрос.

Нас разделяла вся сцена, но я не сомневался, что лицо Руденко побагровело.

В. На предварительном следствии вы показали, что отсутствие опознавательных знаков имело целью скрыть государственную принадлежность этих самолётов.

Руденко лгал, и мы оба это знали.

О. Не помню.

В. Не помните. Предоставим экспертам доказать, что никаких опознавательных знаков не было…

Понимая, что полёт на машине без опознавательных знаков нарушает международное право, и не зная, ухудшит ли такое признание моё положение и не скомпрометирует ли оно ещё сильнее Соединённые Штаты, я на следствии стоял на том, что все U-2 в Адане несли государственные опознавательные знаки. Отчасти это было правдой: знаки были на хвосте. Перед каждым пролётом их снимали. Но признавать это я не собирался. И раз я держался этой версии всё следствие, менять её теперь тоже не собирался.

Когда я говорил им это впервые, я, разумеется, не знал, много ли уцелело от машины. Оттого я и оговорился, сказав, что перед этим конкретным полётом знаков не заметил. И лишь увидев обломки на выставке в Парке Горького, я понял, что те части машины, где полагалось быть знакам, уцелели относительно неплохо.

Как и многие мои показания на следствии, этот вымысел был связан с несколькими другими. Признай я, что на машинах знаки то есть, то нет, — русские спросили бы, как часто и когда я видел их без знаков, а это дало бы им хоть какую-то зацепку насчёт числа и сроков пролётов.

Вполне возможно, я приписывал их вопросам куда больше тонкости и коварства, чем в них было на самом деле. Но тогда каждый казался мне ловушкой.

Расспросив о времени взлёта и о времени пересечения советской границы, Руденко задал главный вопрос. Я его ждал и боялся, что он его не задаст.

В. На какой высоте вам полагалось идти?

О. На предельной. Высота зависит от запаса топлива: по мере выработки машина забирается выше.

В. До какой высоты?

О. Предельная высота — шестьдесят восемь тысяч футов.

Через несколько минут, порасспросив о полётной карте, запасных аэродромах, порядке посадки в Будё, скорости и прочем, он вернулся к этому.

В. На какой высоте проходил полёт?

О. Полёт начался примерно на шестидесяти семи тысячах футов, и по мере выработки топлива я поднялся до шестидесяти восьми тысяч.

Руденко явно хотел, чтобы это прозвучало отчётливо, — доказать, что СССР и вправду располагает ракетами, достающими до таких высот.

Для разнообразия мы были совершенно единодушны.

В. На вашем самолёте была аэрофоторазведывательная аппаратура. Какие вам дали указания?

О. Никаких особых указаний по работе с аппаратурой мне не давали. Я должен был включать и выключать тумблеры в точках, отмеченных на карте.

В. С какой целью вы включали аппаратуру?

О. Мне объяснили, как это делать. На карте было отмечено, где аппаратуру надо включить.

В. Подсудимый Пауэрс, вам, вероятно, известно, ради чего вы включали и выключали аппаратуру?

О. Я вполне могу догадаться, ради чего я её включал и выключал. Но если быть совсем точным, придётся ответить: нет.

В. Уж наверное подсудимый Пауэрс знал об этой аппаратуре?

О. Поначалу нет. Но теперь, увидев её плоды, я лучше понимаю, для чего она.

В. Полагаю, подсудимый Пауэрс с самого начала полёта не сомневался, что это разведывательный самолёт.

О. Нет, не сомневался.

В. На вашем самолёте найдены средства радиоразведки, магнитные записи сигналов различных советских радиолокационных станций. Так ли это?

О. Мне говорили, что там были магнитофоны, но сам я не знаю. Да и как выглядит бо́льшая часть этой аппаратуры, я не знаю — кроме того, что увидел здесь.

В. Но вы, подсудимый Пауэрс, были достаточно обучены, чтобы понимать, что такая аппаратура предназначена для специальных шпионских полётов?

О. Раньше я об этой аппаратуре ничего не знал.

В. Но вам было достаточно известно, что полёт преследовал шпионские цели?

О. Иной причины для такого полёта я не видел. Прошу убрать свет камер. Он слепит мне глаза.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Прошу убрать свет…

Большинство в зале не могло знать, что это старое сражение, которое, как битвы Гражданской войны, переигрывалось на словах снова и снова.

На следствии я твердил, что специальной аппаратуры не видел, что толком не знаю, для чего она, и что мне никогда не сообщали, будто цель моего полёта — шпионаж; догадки же — дело другое.

Утвердительный ответ на любой из этих пунктов открывал дверь вопросам, на которые я отвечать не хотел.

Словом, я всего лишь извозчик при самолёте, а не шпион: мне платят за то, чтобы я шёл по заданному маршруту и щёлкал тумблерами в отмеченных на карте точках, а что из этого выходит, я почти не знаю и ещё меньше любопытствую.