Поворчав, Гринёв позволил это вставить. Над словами заявления мы бились довольно долго. По правде сказать, на эти несколько строк ушло почти столько же времени, сколько на всю остальную защиту.

И до суда, и после в Соединённых Штатах немало спорили, вправду ли я нарушил советское воздушное пространство. Довод был такой: как в морском праве есть двенадцатимильная полоса, так должен существовать и предел, выше которого воздух перестаёт принадлежать одной стране, и U-2, шедший на шестидесяти восьми тысячах футов, то есть почти в тринадцати милях над землёй, вполне мог оказаться за этой незримой границей. К несчастью, своего адвоката у меня не было, американских газет и журналов мне не давали, и о такой возможной линии защиты я не знал. Впрочем, суд, по всей вероятности, этот довод и рассматривать бы не стал: советский закон вполне твёрдо провозглашает суверенитет над всем воздухом над Советским Союзом.

С учётом того, что спутники вскоре переняли у U-2 многие разведывательные обязанности, вопрос этот был и остаётся любопытным. Перефразируя название известной песни: «Как высоко шпион?»

Последняя моя встреча с Гринёвым состоялась во вторник, 16 августа, накануне суда. И у Гринёва были новости. Барбара и родители в Москве. Накануне вечером он с ними виделся. Мать приехала с врачом, но просила передать, что чувствует себя хорошо. Суд будет открытым, и Барбара, мать и отец будут в зале. Но повидаться со мной наедине им не дадут — только по окончании процесса.

Они мне кое-что передали. Гринёв вручил мне пакет. Внутри было несколько носовых платков и поздравительная открытка.

Уже уходя, Гринёв строго предупредил: если я устрою в зале суда демонстрацию, это зачтётся не в мою пользу.

До суда я встречался со своим защитником четыре раза, в общей сложности не более пяти часов.

По моим подсчётам, обвинение потратило на подготовку своего дела с лишком тысячу часов моего времени.

Равновесие выходило не слишком справедливое.

Знать, что родные в Москве — так близко и так наглухо от меня отрезаны, — было тяжко. В ночь перед своим тридцать первым днём рождения я почти не спал.

Глава седьмая

Ослеплённого вспышками и телевизионными софитами, меня, придерживая под руки с обеих сторон, ввели на деревянную скамью подсудимых.

Только тогда я смог разглядеть, куда попал.

Барбара Пауэрс прилетела в Москву на процесс, август 1960 года.

Это был не зал суда, а огромный театр. Вдоль всех четырёх стен шли высокие белые колонны. Между ними и с потолка свисало больше полусотни люстр, и все горели в полную силу.

Главные действующие лица, включая меня, помещались в одном конце зала, на возвышении. Гринёв сидел за столом перед скамьёй подсудимых. Напротив, на таком же месте, возвышался Руденко в мундире, похожем на форму трамвайного кондуктора. В середине, на помосте, — трое судей, все в военном. Над ними на стене красовался исполинский государственный герб с большими золотыми серпом и молотом посредине.

Публики, заполнившей остальной зал и несколько ярусов, было около тысячи человек.

Гринёв меня об этом не предупредил. Всё равно что судиться в Карнеги-холле!

Мальчишкой в школе я страдал от боязни сцены. Как я ни старался этого скрыть, теперь я отчаянно робел. Накануне мне выдали двубортный синий костюм в тонкую полоску — и опять на несколько размеров больше. Уютнее мне от этого не стало.

Я напряжённо искал глазами своих, но в толпе так и не нашёл.

Ко мне обращался председательствующий. Процесс будет вестись по-русски с одновременным переводом через наушники на английский, французский, немецкий и испанский. Нет ли у меня возражений против переводчиков? Я ответил, что нет.

В скамью подсудимых была вделана лавка. Заметив, что все остальные сидят, сел и я.

— Подсудимый, — заметил председательствующий, — вы обязаны вставать, когда суд к вам обращается.

Пока я приходил в себя после выговора, судья спросил мою фамилию, гражданство, дату и место рождения, семейное положение, род занятий и получал ли я копию обвинительного заключения.

Затем представили четырёх свидетелей. Я узнал в них тех, кто помог мне, когда я приземлился в поле. Следом вышли с десяток «экспертов». Никого из них я прежде не видел.

Пауэрс перед судом в Москве, август 1960 года.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы вправе также заявить отвод экспертам.

Я помедлил с ответом. Не имея понятия ни кто они, ни какова их квалификация, ни о чём они будут свидетельствовать, — как я могу заявлять им отвод? Это дело моего защитника. Но Гринёв молчал.

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Возражений не имею.

Затем секретарь суда полностью огласил обвинительное заключение. Вслух оно звучало ещё большим пропагандистским ударом.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, вы прослушали оглашение обвинительного заключения. Понятно ли вам предъявленное обвинение? Вы поняли?

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да.

Слишком хорошо понял. Это был не суд, а представление. И участвовать в нём я не хотел.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ: Подсудимый Пауэрс, признаёте ли вы себя виновным в предъявленном обвинении?

ПОДСУДИМЫЙ ПАУЭРС: Да, признаю.

Затем судья объявил двадцатиминутный перерыв. Когда меня выводили, я заметил Барбару, махавшую мне из ложи в глубине зала, и впервые увидел своих. Ни отец, ни мать никогда прежде не выезжали за пределы Соединённых Штатов. Они выглядели такими одинокими, такими чужими в этой чужой стране, что у меня перехватило горло.

Перерыву я был рад. Мне не хотелось, чтобы тысяча человек увидела слёзы у меня на глазах.

На процессе присутствуют сотни иностранных корреспондентов, восторженно сообщил в перерыве переводчик. Интерес так велик, сказал он, что многих пришлось развернуть от дверей. Телевизионщики снимают всё заседание — чтобы показать по советскому телевидению и в кинотеатрах.

А зал, в котором идёт суд, продолжал он, называется Колонным. Построенный в первый год царствования Екатерины Великой, он видел множество исторических событий. Пока он был концертным залом, здесь играли Лист, Чайковский и Рахманинов. Некоторое время он был дворянским клубом, и среди его членов числились Пушкин и Толстой. И здесь же стояли гробы Ленина и Сталина, когда с ними прощались.

Он умолчал, что именно здесь в тридцатые годы шли печально знаменитые процессы времён чисток — и тоже перед военной коллегией Верховного суда СССР.

Мне было решительно не до того, чтобы оценить, что в летопись Колонного зала вписывается новая глава.

Вернувшись на скамью подсудимых, я узнал ещё одно различие американского и советского судопроизводства. Первым свидетелем против подсудимого выступает сам подсудимый.

Вопросы задавал прокурор Руденко.

В. Подсудимый Пауэрс, когда вы получили задание совершить полёт над территорией Советского Союза?

О. Утром 1 мая.

Если в зале был представитель управления — а я не сомневался, что хоть один в этой огромной толпе да есть, — он должен был понять, что это ложь. И, насторожившись, дальше слушать мои ответы внимательно, особенно если речь зайдёт о высоте.

Дальнейшие вопросы установили, что приказ о полёте отдал полковник Шелтон, что он был командиром отряда 10-10 в Адане, Турция, и что вылет был из Пешавара, Пакистан.

В. Как самолёт U-2 попал на пешаварский аэродром?

О. Его пригнали туда накануне вечером, 30 апреля.

В. Другой лётчик?

Колонный зал во время процесса, август 1960 года.

О. Да.

В. Но пригнали его для того, чтобы вы полетели на нём в Советский Союз?

Я разгадал ловушку. На всех допросах я твердил, что о предстоящем полёте узнал всего за пару часов до взлёта. Он добивался, чтобы я признал обратное.