На следствии мне, кажется, удавалось делать это правдоподобным, даже убедительным. А вот вне связи с остальным, как сейчас, это звучало крайне сомнительно.

Но, продержавшись на этой версии больше тысячи часов дознания, менять её теперь и подносить Руденко безупречное дело я не собирался.

Интересно, о чём думают сейчас мои родители. Каково им, растерянным и напуганным, видеть, как их единственного сына судят в московском зале за шпионаж и на кону его жизнь! А Барбара — со всеми её бедами и слабостями, — что творится у неё в голове? Больше всего мне хотелось им это облегчить. И я ничего не мог сделать, ничего сказать в помощь. Сильнее же всего меня тревожило, каким будет приговор. И чем дольше я стоял перед судом, тем безнадёжнее всё выглядело.

Затем меня попробовали заставить подтвердить, будто «грейнджер» должен был сбивать с толку и зенитные ракеты, и ракеты «воздух — воздух»; а следом — признать, что, отмечая на карте неучтённый аэродром и прочее увиденное, я сознательно и умышленно занимался шпионажем.

В. С какой целью вы делали эти пометки?

О. Мне велено было отмечать всё, чего нет на карте. Это «лётчицкая привычка».

В. Привычка со шпионскими целями?

О. Я сделал бы то же самое и над территорией Соединённых Штатов.

В. Но я спрашиваю вас о полёте над территорией Советского Союза. Следовательно, это было вторжение со шпионскими целями?

О. Полагаю, да.

В. Вы не отрицаете, что вторглись в советское воздушное пространство в нарушение закона.

О. Нет, не отрицаю.

Отрицать это при таких уликах было бы смешно.

В. Стало быть, это вторжение преследовало разведывательные, шпионские цели?

О. Полагаю, да.

Не добившись безоговорочного признания, Руденко зашёл с другой стороны.

В. Вы показали здесь, а также на предварительном следствии, что включали и выключали аппаратуру в определённых точках.

О. Я делал то, что было отмечено на карте.

В. Не зная, что это за специальная аппаратура?

О. Я этой аппаратуры и не видел.

В. С такой же лёгкостью вы могли бы щёлкнуть тумблером и сбросить атомную бомбу?

О. Это можно было бы сделать. Но эта машина не того рода, чтобы возить и сбрасывать такие бомбы.

Туше́, прокурор Руденко.

Этот выпад я отбил. Но Руденко допрашивал меня уже больше двух часов. И всё это время я стоял. Я смертельно устал — и головой, и телом. И усталость быстро оборачивалась унынием. Приходилось силой заставлять себя быть начеку, вслушиваться и взвешивать каждый вопрос и каждый ответ, чтобы не оговориться.

И снова: В. На какой высоте был ваш самолёт, когда в него попала ракета?

О. На предельной, около шестидесяти восьми тысяч футов.

Если в управлении не поняли до сих пор — значит, не поймут никогда.

Затем Руденко перешёл к подрывному устройству. Я был уверен, что он станет намекать, будто я им не воспользовался из страха погибнуть вместе с машиной, но он этого не сделал. Вместо того он перешёл к моему аварийному снаряжению.

В. С какой целью вам выдали бесшумный десятизарядный пистолет?

О. Для охоты.

В. И для неё же вам дали двести пять патронов?

О. Да.

В. Насколько нам известно, охотятся обычно с охотничьим ружьём.

О. Возить охотничье ружьё на этой машине неудобно.

В. Да, особенно на этой машине, у которой шпионское назначение.

О. По-моему, выданный мне пистолет к цели полёта отношения не имел.

К чему он клонит с этим пистолетом? Что бы это ни было, я хотел это упредить.

В. Кто дал вам отравленную иглу?

О. Её дал мне полковник Шелтон при постановке задачи в Пешаваре.

В. С какой целью?

Мы вернулись на знакомую почву. Я в точности знал, к чему он клонит.

О. На случай, если меня схватят и станут пытать, а я пыток не выдержу и предпочту смерть.

В. Значит, начальство велело вам в этом полёте не щадить собственной жизни?

О. Воспользоваться этой иглой или нет — решал в общем-то я сам.

В. Но иглу с ядом вам дали?

О. Да.

В. Они хотели, чтобы вы взорвали самолёт, покончили с собой и уничтожили все следы?

О. Нет, покончить с собой мне не велели.

В. Но иглу дали, чтобы вы покончили с собой?

О. Если бы меня пытали.

В. Вам говорили, что в Советском Союзе применяют пытки?

О. Не помню, чтобы говорили, но я этого ждал.

В. Вас пытали?

О. Нет.

В. Как обращались с вами на следствии?

О. Обращались очень хорошо.

По сравнению с тем, чего я ожидал, это была чистая правда.

Затем установили, что показанный мне в Парке Горького U-2 — та самая машина, на которой я вылетел из Пешавара, хотя, как я заметил, и не совсем в прежнем виде. Отсюда Руденко вернулся назад во времени — к подробностям моего контракта с ЦРУ: жалованью и обязанностям.

О. Мне сказали, что главной моей обязанностью будут полёты вдоль советской границы и сбор радиолокационных и радиосведений. Сказали также, что, возможно, будут и другие обязанности.

В. Контракт вы подписали?

О. Да.

В. Кто подписал его от имени Центрального разведывательного управления?

Наконец-то!

О. Точно не помню, но это был некий мистер Коллинз. Кажется, он подписывал при мне, но подписывали и другие.

«Коллинз» его не подписывал. Но иного способа ввернуть его «имя» я до сих пор не нашёл.

Затем Руденко пробовал добиться от меня признания, что, подписывая контракт, я знал о будущих пролётах. Не преуспев, он перешёл к Инджирлику и отряду 10-10. И снова попытка сделать всё дело военным:

В. Каковы были назначение и задачи отряда, куда был направлен подсудимый?

О. В общем — сбор сведений вдоль границ Советского Союза. Мы также вели метеорологическую разведку и определяли радиоактивность.

В. Кто непосредственно возглавлял отряд 10-10?

О. Непосредственно отрядом 10-10 руководил военный командир, а кому подчинялся он, я не знал.

Обломки U-2, выставленные для обозрения в Парке Горького, Москва, май 1960 года.

В. Но это был военный командир?

О. Командир отряда был военным.

В. Понятно.

О. Но основную часть отряда составляли штатские.

Уточнение Руденко не понравилось.

Кто бывал на базе из приезжих? — спросил он. Я повторил фамилии, названные на следствии.

В. Стало быть, кардинал Спеллман интересовался военными базами?

О. Я бы сказал, что его интересовали военнослужащие, а не базы.

В. Стал бы кардинал Спеллман благословлять людей, занятых шпионскими операциями?

О. Он был видным церковным деятелем. Думаю, для него важно не столько то, что человек делает, сколько то, что он есть.

После долгой череды вопросов, установивших, что удостоверение НАСА у меня было, а к самому ведомству я никакого отношения не имел, председательствующий объявил: «Объявляется перерыв до дневного заседания».

Из зала меня отвели в удобно обставленную комнату ожидания. Там был диван, и я мог прилечь, если захочу. А на обед подали первые свежие фрукты, какие я видел с приезда в Россию, — бананы и кусок арбуза.

Рядом с моим креслом лежал журнал «Новое время». Выходивший в Москве по-английски, он явно подражал американскому «Тайму». Я листал его в надежде выудить какие-нибудь вести с воли, когда один из охранников через переводчика велел мне его отложить.

— Почему? — спросил я.

— Потому, — объяснил он, — что читать за едой вредно для пищеварения.

Ирония этой заботы вызвала у меня первый за день смех.

Но лишь на мгновение. Уныние моё только росло. Первое заседание началось в десять утра и тянулось почти четыре часа, и бо́льшую часть их я простоял перед судом. Душевное напряжение было сильнее, чем когда-либо с самого пленения. Несколько раз я был готов закричать: я виновен! Приговорите меня к смерти и кончайте этот балаган!

Показательного процесса я не ожидал. В известном смысле мои ответы даже не имели значения. Я присутствовал здесь как символ. И этим символом пользовались, чтобы опозорить Соединённые Штаты, чтобы судить их заочно перед лицом мирового мнения. Участвовать в этом я не хотел. Мне хотелось прекратить суд, покончить с ним.