И всё же одна раскрытая ложь могла обрушить всю постройку.

Ещё хуже было сознавать, что, раскрыв её, они, может, и не станут меня ею попрекать.

Что вести меня будут не в комнату для допросов, а в какой-нибудь глухой двор.

Нет, это была не игра.

Глава четвёртая

Вычеркнув 7 мая, я закончил первую неделю на Лубянке. Дни уже сложились в распорядок, острота новизны притупилась, и я стал замечать то, чего прежде не видел.

Если ветер был подходящий, я слышал, как кремлёвские часы бьют шесть утра. В это же время гасла ночная лампа, зажигалась дневная, и полагалось вставать.

За горячим чаем следовал поход в уборную, потом завтрак.

Несколько раз я пробовал есть. Брал еду, пробовал и откладывал. А вот чай пил — горячий утром, холодный весь остальной день.

Из приборов мне давали вилку и ложку, но, по понятным причинам, не нож.

После завтрака приходил врач или сестра. Понимаю ли я, что целую неделю ничего не ел? Понимаю. Может, мне не нравится еда? Нет, просто нет аппетита. Тюремщиков это явно тревожило. Они боялись, что я подорву здоровье.

По крайней мере пока.

Весов не было, и насколько я похудел, сказать я не мог, но похудел изрядно: брюки приходилось стягивать узлом на поясе, иначе спадали. Куда больше меня беспокоило сердце. Оно билось с перебоями: вдруг замирало, потом сильный удар — и снова входило в ритм.

Смешно сказать. Я был убеждён, что рано или поздно меня расстреляют. И одновременно тревожился из-за перебоев в сердце, которые могли списать меня с лётной работы.

После врачей мне разрешали побриться. Розетка была снаружи камеры. Охранник включал электробритву, подавал её мне и стоял в дверях, пока я не закончу. Без зеркала пришлось учиться бриться на ощупь.

Потом меня вели на утренний допрос.

Ни одного другого арестанта я не видел ни разу. Против случайных встреч были приняты обстоятельные меры. Клетка в лифте — лишь одна из них. В каждом коридоре, и в тюрьме, и в административном корпусе, висели три лампы — белая, зелёная, красная. Белая горела всегда и служила просто освещением. Зелёная означала, что проход свободен. А красная — что по коридору ведут другого заключённого. Всякий раз в таком случае меня быстро заводили в пустую камеру и держали там, пока те не пройдут.

Иногда по дороге туда или обратно я проходил мимо камеры с открытой дверью — значит, обитателя вывели. Заглянув, я видел одежду, чайник на столе, книги на полке. Почему-то все кровати выглядели удобнее моей.

Утренний допрос всегда начинался одинаково: меня просили расписаться на каждой странице вчерашнего протокола.

Но они по-русски, возражал я, а я по-русски не читаю.

Это неважно. Так положено.

В конце концов, видя, что доводы мои бесполезны, я уступал, всякий раз замечая, что для человека, не знающего языка, это нелепая и бессмысленная процедура, которая ничего не удостоверяет.

Может быть. Но так положено.

Бюрократами они были невероятными. Многое делалось не по надобности, а потому что таковы правила. И оспаривать их никто не собирался. Даже если смысла в них не было никакого.

Через несколько дней в распорядке появилось приятное добавление: после обеда меня выводили на крышу минут на пятнадцать — на прогулку.

Крыша, которая, по моей прикидке, приходилась примерно на двенадцатый этаж тюрьмы, пятью этажами выше моей камеры, была поделена на крошечные дворики футов пятнадцать на двадцать. Их разделяли высокие стены.

Поверху стен расхаживал одинокий охранник с автоматом.

Соседний административный корпус был этажа на три-четыре выше тюрьмы. По антеннам на крыше я решил, что верхние этажи — узел связи КГБ. Иногда я видел в окнах людей, глядевших наружу.

Одно показалось мне странным. Вдоль стены здания рабочие соскабливали краску с водосточных желобов. Дом был высокий, работа выглядела опасной — и все рабочие были женщины.

Мне это слегка напомнило старую программу общественных работ. Никто не спешил закончить дело — типичная казённая стройка.

Здесь, наверху, где было видно открытое небо, я часто думал о побеге. И чем больше думал, тем безнадёжнее это выглядело. Стены слишком высоки. Охранник с автоматом — далеко за пределами досягаемости.

Иногда, хотя разговаривать запрещалось, охранник перекликался с кем-то в соседнем дворике. Отвечали всегда по-русски, никогда по-английски. Есть ли тут ещё американцы, гадал я. А если есть, как передать им весточку? Один способ я уже отверг — оставить записку. Охранник её заметит.

Во дворике меня особенно занимали две вещи.

Стены были обшиты жестью. Один ржавый лист держался неплотно. Каждый раз, поднимаясь наверх, я проверял, на месте ли он. Если станет совсем скверно, я думал дождаться, пока охранник отвернётся, и его отломить. Обыскивали меня после каждой прогулки, так что пронести кусок в камеру было бы непросто. Но я приметил, что обыскивают часто небрежно и разуться не заставляют.

Ждать пришлось бы до того самого дня, когда я решусь им воспользоваться, потому что камеру тоже обыскивали. Как-то утром я разложил бумагу и карандаш так, чтобы понять, трогали их в моё отсутствие или нет. Трогали. Видимо, им было любопытно, что я пишу, и они, надо думать, разочаровались, обнаружив одни каракули да календарь.

Я просил разрешения писать письма. Мне отказали.

Другой предмет моего живейшего интереса в прогулочном дворике был мой «сад». Тюрьма была старая. За годы тысячи ног исходили эти дворики, стёрли цемент и набили землю в щели между плитами. Занесённые ветром семена застряли в трещинах и теперь, весной, проросли и пошли в сорняки. После дождя вода скапливалась лужицами. Задача была довести её до моего сада. И я придумал способ: постою в луже, пока подошвы не намокнут, а проходя мимо, стряхну воду на сорняки.

Каждый день я следил за их ростом. Когда дождя не было по нескольку дней, я совсем падал духом: боялся, что они погибнут.

Иногда, вместо лифта, охранник вёл меня с крыши вниз по лестнице. Так я узнал, что бо́льшая часть тюрьмы не используется: охрана стояла лишь на нескольких этажах.

Было и ещё одно нарушение распорядка. Раз в пять дней мне разрешали помыться и выдавали чистое бельё и носки.

Вода была обжигающе горячей. Я блаженствовал под ней, пока охранник не приказывал вылезать. Мыло было самодельное, вроде того, какое варила на ферме моя бабушка.

В первый раз в мыльне охранник показал мне на большую бадью. Она была полна чего-то зеленовато-бурого и склизкого. Не поняв, чего он хочет, я пропустил это мимо, но позже спросил у переводчика, что это. Он захохотал, и остальные тоже, когда он перевёл мой вопрос.

Это морская трава, объяснил он. Русские моются ею вместо мочалки.

Я попробовал разок; склизкой она и вправду была, и от этого туземного обычая я в дальнейшем отказался.

Дневной допрос; ужин; уборная; вечерний допрос; уборная; а потом я оставался один и мог читать. Детективы были американские, в бумажных обложках: Агата Кристи, Эллери Куин, Рекс Стаут и другие. Я прочитывал по книге за вечер; а когда кончались все, начинал сначала. И снова.

Этим писателям я обязан рассудком.

В десять вечера потолочная лампа гасла и загоралась лампа над дверью. Чем я занят в камере, никто не регулировал. Часто я читал, пока на улицах не смолкало всё и не становился слышен бой кремлёвских часов.

Так и проходили мои дни и ночи.

Час за часом, допрос за допросом всё продолжалось. По мере того как специалисты разбирали обломки, появлялись новые вопросы. Но обычно это были всё те же старые — переиначенные, заходящие с другой стороны, чтобы застать меня врасплох, или просто повторённые снова и снова:

«В вашем удостоверении сказано, что вы работаете на ВВС. На ваших картах стоит штамп „Секретно. ВВС США“». Среди прочего в моём аварийном ранце лежал комплект карт Советского Союза. Изначально на них стояли штампы «Секретно» и «ВВС США», но кто-то предусмотрительно вырезал эти отметки ножницами. А кто-то другой, по-видимому, сунул в кабину второй комплект, точно такой же, но со штампами на месте.