Впрочем, тревога была напрасной. Именно в то утро, 3 мая, допросы начались всерьёз. Утро, день, вечер — в среднем по одиннадцать часов в сутки, семь дней в неделю, и так без перерыва девятнадцать дней; потом один день передышки — и всё сначала.

Колебания насчёт моей судьбы, которые я почуял на второй день, кончились. Кончилась и приветливость. С этой минуты всё пошло сугубо по-деловому, с одной целью: вытянуть из арестанта как можно больше.

Состав иногда менялся, порой подсаживались специалисты со своими вопросами, но обычно на допросе было пятеро:

Стенографистка. Я думал, они пишут на плёнку. Вместо этого каждое слово кропотливо записывалось, печаталось по-русски, а потом переводилось и перепечатывалось по-английски. Неудивительно, что по дороге слова и обороты менялись, целые фразы пропадали, смысл искажался. Иной раз — умышленно. Так, на вопрос о карточке министерства обороны в моём бумажнике — не значит ли это, что я лётчик ВВС, — я ответил: «Это значит, что я был гражданским служащим министерства ВВС», а в стенограмме получилось: «Это значит, что я служил в ВВС США в качестве гражданского лица». Разница невелика, а цена ей большая.

Переводчик. Лет тридцати пяти; только он «как будто» знал английский. Насчёт остальных я никогда не был уверен.

Два майора, Кузьмин и Васильев. Обоим около тридцати, как и мне, — полагаю, не случайность. Они и вели допрос по большей части, работая слаженно, как по нотам. Я читал в детективах, как американские полицейские берут подозреваемого в оборот приёмом «Матт и Джефф»: один нетерпелив и грозен, другой сочувствует и мягок, и арестованный, естественно, первого ненавидит, а ко второму тянется и с ним делится. Приём я узнал — и всё-таки поддался ему наполовину. Майора Васильева я ненавидел. Но, прекрасно понимая, что цель у него ровно та же, не позволял себе роскоши думать, будто майор Кузьмин желает мне добра.

Полковник. Как-то я спросил, нельзя ли, чтобы на допросах присутствовал адвокат: в Соединённых Штатах, заметил я, обвиняемый имеет на это право. Переводчик показал на полковника. Как представитель прокуратуры он и присутствует, чтобы следить за законностью допроса. Числясь наблюдателем, полковник частенько задавал вопросы сам, и притом самые опасные для меня. Позже, читая стенограммы, я обнаружил, что все до единого его вопросы приписаны кому-то другому.

На первых двух допросах Руденко был, а дальше почти не появлялся. На одном из них, который вёл генерал, а не два майора, за происходящим наблюдал невысокий худой человек лет сорока, куривший одну за другой. Позже я узнал его имя: Александр Н. Шелепин, по должности — председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР, то есть глава КГБ.

(Шелепин возглавлял КГБ с 1958 по 1961 год, после чего был поднят в Президиум. Ставленник Хрущёва и один из самых доверенных его советников, впоследствии он предал его, приложив руку к его свержению.)

— На какой высоте шёл U-2, когда в вас попала ракета?

— Около шестидесяти восьми тысяч футов, но я не уверен, что она в меня попала.

— Мог быть и близкий разрыв.

— Вас сбили с первого же выстрела. Других ракет вы ведь не видели?

— Нет, но и этой я тоже не видел.

— Сколько полётов вы совершили над Россией?

— Этот был первый.

— Сколько?

— Всего один.

— Как называется ваша часть?

— Отряд 10-10.

— Где она базируется?

— Инджирлик.

— Где находится Инджирлик?

— Адана, Турция.

— Сколько U-2 в Инджирлике?

— Четыре или пять.

— Сколько там пилотов U-2?

— Семеро.

— Как их зовут?

— Этого я вам не скажу.

— Мы их и так знаем, так что можете сказать.

— Прекрасно; раз знаете, мне и говорить незачем.

— Бывали ли в Инджирлике высокопоставленные лица?

— Изредка.

— Кто именно?

— Генерал Томас Д. Уайт, например.

— Кто это?

— Кажется, начальник штаба ВВС США.

— Он был в вашем отряде?

— Нет, только на базе.

— Кто ещё?

— Генерал Фрэнк Ф. Эверест, главнокомандующий ВВС США в Европе.

— Ещё?

— Больше никого не припомню.

— Подумайте. Кто ещё?

— Кардинал Спеллман.

— Он был в вашем отряде?

— Нет, ни Уайт, ни Спеллман у нас не были. Они были только на базе.

— Как зовут командира отряда 10-10?

— Полковник Шелтон.

— Кто приказал вам совершить этот полёт?

— Полковник Шелтон.

— Кто отвечал за планирование таких полётов?

— Я знаю только о том единственном полёте, который выполнил. Им занимался полковник Шелтон.

— Кто ставил вам задачу?

— Полковник Шелтон.

— Кто размечал на картах маршрут, по которому вам следовало идти?

— Наш штурман.

— Как его звали?

— Майор Дулак.

— Сколько штурманов в отряде?

— Один.

— Сколько пилотов?

— Семеро.

— Как их зовут?

— Я уже сказал, что на этот вопрос отвечать не буду.

— Где вы учились летать на U-2?

— В Соединённых Штатах.

— Где именно в Соединённых Штатах?

— На одной базе на Западном побережье.

— Как она называется?

— Уотертаун.

— Кто руководил вашей подготовкой?

— Некий полковник Перри.

— Когда вы впервые прибыли в Инджирлик?

— В 1956 году.

— Кто был тогда вашим командиром?

— Тот же полковник Перри.

— Как звали остальных ваших командиров?

— Единственный, кого я ещё помню, — полковник Бирли.

— Что это за прибор? Для чего он?

— Не знаю. Я же говорил, аппаратуру пилотам не показывали. (Это была часть регистратора радиолокационных сигналов.)

— Вы сказали, что целью вашего полёта была разведка. Теперь…

— Нет, я этого не говорил. Я сказал, что предполагаю такую цель. А сам я не знаю, что дело обстоит именно так.

— Но догадаться-то вы можете?

— Могу. Но это будет всего лишь догадка.

— Когда в вас попала ракета, вы сообщили по радио на базу, что покидаете самолёт?

— На этот вопрос отвечать не намерен.

— Почему?

— Потому что не считаю это для себя выгодным.

— По советскому закону полное содействие следствию, включая правдивые ответы на все вопросы, может быть важным основанием для смягчения наказания.

— Возможно. Но отвечать я всё равно отказываюсь.

— Как зовут остальных пилотов в Инджирлике?

(Молчание.)

— Сколько полётов вы совершили над Советским Союзом?

— Этот был первый и, надо полагать, последний.

Номер отряда стоял у меня в удостоверении; Инджирлик был обозначен на картах и значился в бортовой таблице радиочастот U-2. Приезды генералов Уайта и Эвереста входили в широко освещавшиеся инспекционные поездки по европейским базам, а визит кардинала Спеллмана был лишь остановкой в его обычном рождественском объезде — обо всём этом писала «Старз энд страйпс». О других гостях, не попадавших в газеты и куда более интересных для русских, я умолчал. Уотертаун был назван в пресс-релизе NACA, да и как учебная база он уже не работал. Что до командиров отряда 10-10, я полагал, что русским узнать их фамилии будет нетрудно, если их разведка не знает их и без меня. А приписывая каждому куда больше обязанностей, чем он на деле нёс, — подготовку, планирование, операции, разведку и прочее, — я сумел не назвать ещё десятка полутора фамилий. Да и майор Дулак был не единственным штурманом.

Называть имена мне не хотелось вовсе. А если приходилось — чтобы рассказ выглядел правдивым, — я хотел, чтобы их было как можно меньше.

Насчёт числа U-2 в Инджирлике я не знал, следят они за базой или нет. Я назвал столько, сколько они увидели бы, если следят. Число было неточным. Как и число пилотов в отряде.

К концу вечернего допроса 3 мая переводчик спросил, почему я не ем. Я ответил, что просто нет аппетита. Не принести ли другой еды? Они закажут что угодно, лишь бы я ел.

Еда меня не занимала, и я сказал, что хотел бы что-нибудь почитать.