К возможности падения нас не готовили вовсе. По-русски я не говорил, обратиться было не к кому. За четыре года работы на управление я лишь однажды получил указание, как быть в случае плена. Да и то оно было вытянуто моими же расспросами и состояло из единственной фразы офицера разведки: «Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут».

Чёрта с два я собирался так поступать. Я не знал, как и удастся ли мне это вообще, но кое-что я твёрдо решил не отдавать им ни за какую цену.

Проехав с полчаса, мы добрались до другой деревни, побольше первой, с мощёными улицами. Позже я узнал, что упал на землю большого совхоза. Вторая деревня была его центром, а здание, куда меня привели, — сельским Советом. Мы остановились у крыльца, один из мужчин вошёл и вывел человека в форме, которого я принял за милиционера. Поставив меня у машины, он бегло обыскал, нашёл и забрал папиросы и зажигалку, но иглы не заметил.

Меня отвели в одну из комнат и знаками велели раздеться. На этот раз обыск был тщательнее — осмотрели даже швы одежды.

Закончив, высотный костюм они оставили себе, а верхний комбинезон вернули. Надевая его, я как бы невзначай провёл рукой по карману снаружи. И нащупал её. Иглу они снова проглядели.

Несколько человек в комнате были в военной форме. Пока один записывал показания задержавших меня, другой пробовал допрашивать меня по-немецки. Я покачал головой. По-английски, по-видимому, не говорил никто.

Приехал врач — к моему удивлению, женщина лет тридцати. Она послушала сердце, проверила пульс; заметив ссадины на правой ноге, смазала их антисептиком. Когда я показал, что болит голова, она дала мне две маленькие таблетки, с виду и на вкус — аспирин.

Может, мне почудилось. Может, я так отчаянно искал хоть какой-то добрый знак, что сам его придумал. Но я был уверен: взгляд её был сочувственным, будто она понимала моё положение и жалела, что не может помочь.

Поодиночке и малыми группами стали приходить люди, неся куски аппаратуры и обломки самолёта. На иных я различал английские надписи — названия фирм, инструкции по обслуживанию, заводские номера.

Внутри у меня всё сжалось. Один нёс катушку семидесятимиллиметровой плёнки.

Та малая доля правдоподобия, что ещё оставалась у моей легенды, в ту минуту испарилась.

Входя, некоторые доставали книжечки и с гордостью показывали их начальству. Их разглядывали и сравнивали. Это была лишь догадка, но я решил, что это партбилеты, а меньшие номера, вероятно, означают, что владелец состоит в партии дольше прочих.

За всем этим обо мне, казалось, почти забыли.

Но я понимал, что выдаю желаемое за действительное. Ещё много звонили по телефону. Чтобы догадаться, о чём, языка знать не требовалось.

Часа через два меня вывели из здания и посадили в военную машину, похожую на наш джип, только чуть больше. Впереди сидели военный водитель и штатский. Меня посадили посредине заднего сиденья, между офицером и солдатом. У солдата на коленях лежало автоматическое оружие с огромным магазином — может, карабин, но больше похоже на автомат. Палец он держал на спусковом крючке. Следом шла вторая машина. Выехав на дорогу, к нам пристроилась и третья.

Иди мой полёт своим чередом, я был бы сейчас часах в двух от Норвегии.

Везли нас в Свердловск. По флагам, транспарантам и толпам на улицах было ясно, что город что-то празднует. Только тут я вспомнил число и то, что Первое мая — коммунистический праздник.

Здание, у которого мы остановились, — трёхэтажное, со строгим каменным фасадом, — было, несомненно, казённым; таким же его узнали бы и в Соединённых Штатах, и в России. Меня провели в людную комнату на втором этаже. И тут ошибиться было нельзя. Решёток на окнах не было, часть людей была в военной форме, часть в штатском, но властности и уверенности в себе у них было куда больше, чем у всех, кого я встречал прежде. Это была какая-то полиция, по всей видимости КГБ. Тогда я не знал о КГБ ничего, кроме трёх букв да того, что это какая-то русская тайная полиция. Позже я узнал о нём куда больше, чем хотел бы. Полное название — Комитет государственной безопасности; нынешний потомок ЧК, НКВД и МВД.

Эти были профессионалы. Последовал ещё один обыск. И на этот раз иглу не проглядели.

Впрочем, нашедший её — один из штатских, к которому остальные явно относились с почтением, — особого интереса не выказал. Бегло осмотрев, он сунул её к себе в портфель.

Я твёрдо решил не выпускать этот портфель из виду.

В ушах у меня по-прежнему звенело. Я сунул в одно палец и потряс головой, пытаясь унять гул.

Один из них протянул руку и сбил мою ладонь вниз.

Это показалось мне ничем не вызванным и разозлило, хотя виду я старался не подавать.

Через несколько минут я снова попробовал продуть уши — и он снова отбил мою руку. Тут до меня дошло: они, верно, опасаются, что у меня в ухе ампула с ядом и я до неё добираюсь.

По тому, как тщательно они осматривали и меня, и мою одежду, было ясно: они рассчитывали найти при мне какой-нибудь яд.

— Вы американец? — спросил один из них.

Услышав вдруг английскую речь, я вздрогнул. Я признал, что да.

По-видимому, он один и владел языком: всякий раз, когда спрашивал кто-нибудь другой, он переводил.

Английский у него был очень плохой.

Как мог убедительнее, я объяснил, что потерял ориентировку и пересёк границу по ошибке.

Было очевидно, что они не поверили ни одному слову.

Да я и не ждал, что поверят. Улики говорили за себя. Среди принесённого из обломков я заметил свои карты, которые, как я надеялся, сгорели вместе с самолётом. Большинство уцелело. Были даже карты, о которых я и не знал, — дубликаты, которые кто-то в Пешаваре заботливо сунул мне в ранец или в машину. На том комплекте, по которому я вёл навигацию, мой маршрут из Пакистана в Норвегию был размечен яснее ясного. И, насколько я мог разглядеть, карты были целы.

И это было не всё. У них были не только обломки машины и содержимое ранца — советские рубли, золотые монеты, часы и кольца, — но и моя дорожная сумка с бритвенным прибором, одеждой и бумажником.

Взять её с собой было ошибкой, понял я. Вот до чего мы обленились. Думая лишь о том, что понадобится мне в Норвегии, я не допускал мысли, что могу туда не долететь. Да и никому другому не пришло в голову меня остановить.

Я попытался припомнить в точности, что было в бумажнике. Карточка министерства обороны, удостоверявшая, что я гражданский служащий министерства ВВС, с правом на медицинскую помощь и на военторг, — и, я был уверен, с указанием части: отряд 10-10; удостоверение НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космоса сменило NACA в 1958 году); свидетельства о допуске к полётам по приборам; американские и международные водительские права; карточка воинского учёта; карточка социального страхования; американские, немецкие и турецкие деньги; несколько американских почтовых марок; фотографии Барбары — и ещё бог знает что.

Карточки социального страхования и воинского учёта были выданы в Паунде, штат Вирджиния, американские права — в Джорджии. Уже по одному этому они могли составить обо мне довольно точное представление — если их разведка и без того не знала о пилотах U-2 решительно всего.

Я держался своей истории, как ни была она несостоятельна.

Время от времени я поглядывал на окна без решёток. Перед ними всегда кто-нибудь стоял. Уходил один — его сменял другой. Это были профессионалы. Они знали, как думает арестованный.

Одно в этом допросе тревожило меня особенно. Раз за разом они добивались, чтобы я признал себя военным, а не штатским. Я не понимал зачем. Неужели они полагали, что задача моя была не шпионской? Может, добиваясь от меня признания, что я военный, они хотели доказать, что цель моя не разведка, а нападение, что я, по сути, предвестник американского вторжения в Россию?

Вот тут я и понял, почему управление наняло для этих полётов штатских. Мне было важно доказать им, что я не военный.