Ссылка на карточку, где я значился гражданским служащим министерства ВВС, не помогла. Слово «гражданский» они пропускали мимо, а за «ВВС» уцепились и твердили его снова и снова. Вот и доказательство, что я военный!

Возможно, это была уловка. Но я думал иначе. То, к чему они клонили, грозило куда худшим, чем правда. Я оставил свою наспех выдуманную легенду и сказал им, что я гражданский лётчик на службе у ЦРУ.

Об этой организации они, похоже, знали. Но их это не переубедило.

За время допроса было немало звонков — и туда, и оттуда. Тон делался всё почтительнее, и я решил, что моё дело поднимают по инстанциям всё выше. После одного из звонков допрос прервали и наскоро посовещались.

Один достал наручники, но, поговорив ещё, сунул их обратно в карман. Кто-то принёс плащ вроде пончо, и переводчик велел мне его надеть. Дождя не было, и я мог лишь предположить, что плащ должен прикрыть мой лётный комбинезон и сделать меня не таким заметным.

Мы спустились, сели в большой лимузин и поехали на аэродром, остановившись у ворот, выходивших прямо на поле. Один из них показал удостоверение, часовой открыл ворота, и мы въехали прямо на полосу, где ждал реактивный пассажирский самолёт. Из машины мы бегом поднялись по трапу, причём один подталкивал меня в спину, чтобы я шевелился быстрее. Едва мы вошли, дверь закрыли, трап откатили и запустили двигатели.

В самолёт со мной сели четверо: переводчик, майор и двое штатских, у одного из которых был портфель с отравленной иглой. Охраны как таковой не было, хотя у майора на поясе висел пистолет.

Я спросил переводчика, куда мы летим; он ответил: — В Москву.

В передней части самолёта мы были одни, наш отсек отделяла от заднего занавеска, но была и стюардесса, и, когда она прошла сквозь занавеску, я увидел других пассажиров и решил, что это обычный рейс на Москву, задержанный до нашего прибытия.

Мне предложили фруктов и конфет, но аппетита не было. Двое коротали время за шахматами. Я поглядывал на пистолет майора, но оставил эту мысль. Даже сумей я его добыть — а кобура была застёгнута, — я бы только осложнил дело.

В самолёте меня не допрашивали, и я был этому рад. Мне нужно было время подумать.

Именно в пути я и решил, как буду держаться на дальнейших допросах. Придумал я это сам и вовсе не был уверен, что выйдет. Но попробовать стоило.

Времени я точно не знал, но понимал, что с моего взлёта прошло больше девяти часов. Мне дадут ещё полчаса — на столько у меня был запас горючего, — а потом всё станет ясно окончательно. Я представлял себе, что творится сейчас у людей в Будё, а как только весть дойдёт — и в Адане.

Я гадал, как и что скажут моей жене и родителям. Тревог у меня хватало — не только за Барбару, но и за мать: у неё было больное сердце.

Я был вымотан так, как, кажется, не выматывался никогда, но заснуть не мог. Жена, родные, люди в Будё и в Адане не выходили у меня из головы.

Думаю, эта тревога за них была способом уйти от мыслей о собственном положении.

Что до будущего, я знал наверняка лишь одно: рано или поздно меня расстреляют.

Глава вторая

Полёт из Свердловска в Москву занял больше трёх часов. Когда остальные пассажиры вышли, меня спешно свели по трапу в ожидавший лимузин.

Вся эта спешка, похоже, была затеяна не столько ради быстроты, сколько ради того, чтобы никто не успел меня разглядеть.

У автомобиля, похожего на «бьюик» прежних лет, на окнах были шторки: изнутри видно, снаружи нет. И снова по обе стороны от меня сели охранники.

Мы ехали с окраины в центр. Добравшись до середины Москвы, остановились перед парой больших железных ворот. Водитель посигналил, кто-то поглядел в глазок, посовещались, ворота распахнулись, и мы въехали во двор. За спиной они закрылись с основательным звуком.

Я был внутри Лубянки, штаб-квартиры КГБ.

Мы стали у охраняемой двери, и меня провели через неё в лифт.

Лифт был необычный, разделённый надвое; задняя, меньшая часть представляла собой металлическую клетку. Меня поставили туда лицом вперёд, и стальные створки сомкнулись в нескольких дюймах от моего лица, оставив меня одного в темноте. Клетка не пропускала ни света, ни звука. Движение лифта я чувствовал, но людей в передней части не видел и не слышал.

Так можно было везти сразу двух заключённых, и ни один не знал о другом.

Я начал сомневаться, точно ли я прошёл в клинике Лавлейса пробы на клаустрофобию.

Из лифта меня повели по длинному, ярко освещённому коридору в маленькую комнату, где снова раздели и тщательно обыскали. Только на этот раз одежду мне не вернули, а выдали двубортный чёрный костюм на несколько размеров больше, бельё, рубашку, носки, ботинки. Всё старое и поношенное. Брюки без ремня, ботинки без шнурков — чтобы не на чем было повеситься.

Оттуда меня привели в большую комнату, где ждали человек десять-двенадцать. Несколько в форме, но большинство в штатском. Что это «шишки», сомнений не было. Любопытно, как безошибочно определяешь старшинство, даже когда званий никто не называет. Меня усадили в торце длинного стола; рядом сели новый переводчик и ещё двое. Остальные встали позади, вне поля зрения.

Резким светом в глаза мне не били, стул был не так чтобы неудобен, но допросную обстановку ни с чем не спутаешь.

Как меня зовут? Гражданство? Имена родителей? Где родился? Какое у меня воинское звание? Зачем я летел над Россией? По чьему приказу совершал этот акт агрессии? Какого типа самолёт я вёл? Один я был или были и другие самолёты? С кем мне следовало связаться, если я окажусь на земле? Откуда взлетел? Где собирался садиться? Сколько раз летал над Россией?

Тактику я выбрал простую: на вопросы отвечать правдой.

До известного предела. И с определёнными изъятиями.

Если вопрос касался того, что им наверняка уже известно (например, моего маршрута, размеченного на картах), или того, что им ничего не стоит выяснить (например, кто командир отряда 10-10), я говорил правду. Заложив основание правдивости на мелочах, я мог рискнуть солгать в главном.

Изъятия были не менее важны. Признать несколько полётов вдоль границы, которые не были противозаконны, я был готов, но собирался стоять на том, что пролёт у меня первый. Убеди я их в этом — отпадали целые пласты вопросов: откуда взлетали остальные, сколько их было, куда ходили, что искали. Ещё одним изъятием я решил сделать вот что: всеми способами подчёркивать, что я всего лишь лётчик, а не разведчик и не шпион, что мне платят за то, чтобы вести машину по заданному маршруту и щёлкать тумблерами в отмеченных на карте точках; что специальную аппаратуру на борту я знаю плохо и что о разведывательных итогах моих приграничных полётов мне никогда не сообщали.

Что до «особых» заданий, упоминать о них я не собирался вовсе: эти сведения могли навредить Соединённым Штатам куда сильнее любых других, какими я располагал.

Отрицать, что они взяли пилота U-2, было невозможно. Но это ещё не значило, что пилот попался знающий и опытный.

Тактику эту я придумал на ходу. Как быть в такой переделке, меня никто не учил. И был я совсем не уверен, что она сработает. Но попробовать я был обязан: слишком многое стояло на кону.

— Почему этот полёт назначили так близко к встрече в верхах? Не была ли это умышленная попытка сорвать переговоры?

Это застало меня врасплох. О встрече в верхах я и не подумал.

Я ответил, что уверен: с встречей в верхах полёт никак не связан, а если бы Соединённые Штаты хотели сорвать переговоры, им довольно было бы туда не приехать, — посылать же самолёт над Россией уж очень окольный способ.

По тому, как упорно они к этому возвращались, было очевидно: кто-то одержим таким объяснением. Догадаться, кто именно, было нетрудно.

Верить, что это не входило в число целей полёта, они отказывались.

Ровно как отказывались верить, что я не военный.

— На какой высоте вы шли, когда полёт был прерван?