Мысли вдруг сделались острыми и ясными. Парашют был поставлен на раскрытие на пятнадцати тысячах футов — значит, я где-то ниже. А ниже пятнадцати тысяч аварийный кислород из ранца под сиденьем мне уже не нужен, и можно снять лицевой щиток.

Меня сразу поразила тишина. Всё было холодным, тихим, безмятежным.

В школе выживания ВВС учили: как только раскрылся парашют, первым делом посмотри вверх и убедись, что купол наполнился правильно. Делать этого мне не хотелось: парашют был один, и узнавать, что с ним неладно, я не спешил. Но всё же посмотрел. Оранжевые и белые полотнища распустились красиво. Вот только на фоне необъятного неба купол казался совсем маленьким.

Ощущения падения не было. Словно я вишу в небе и не двигаюсь вовсе.

Мимо пролетел кусок самолёта, кувыркаясь и трепеща, как лист. Я решил, что это одно из крыльев. Впрочем, ни размера, ни расстояния определить я не мог: это мог быть и маленький обломок вблизи, и большой поодаль.

Взглянув вниз, я понял, что нахожусь ещё высоко — тысячах на десяти футов.

Внизу лежали пологие холмы, лес, озеро, дороги, постройки и что-то похожее на деревню.

Красивый край. Совсем как у нас. Как иные места в Вирджинии.

Как будто, пожелав, я мог сделать это правдой.

Странное дело. При других обстоятельствах вышло бы даже забавно. Страна огромная, как Советский Союз, с необъятными и почти безлюдными пространствами — а мне угораздило спускаться над обжитым местом.

Вспомнив про карту в кармане, где были отмечены запасные маршруты обратно в Пакистан и Турцию, я снял перчатки, вынул её, тщательно изорвал в мелкие клочья и пустил по ветру. Одной уликой меньше.

Вспомнил я и про серебряный доллар и достал его. Тут-то я и понял, что монета в качестве футляра — затея не такая уж удачная. Какой ещё сувенир на память о пленении американского лётчика-капиталиста лучше новенького блестящего доллара США? Его отберут в первую очередь. Вывинтив ушко, я вытряхнул отравленную иглу и сунул её в карман, где её, может быть, и не найдут, а монету выбросил.

Помню, я подумал: пожалуй, это первый доллар, который я выбросил нарочно.

Помню и другое: интересно, что подумает какой-нибудь русский крестьянин, наткнувшись на него годы спустя, — американский доллар посреди сибирского поля!

Голова, кажется, работала совершенно ясно, только ни на одной мысли не задерживалась. Она перескакивала с одного на другое.

Иногда меня начинало раскачивать, но по большей части я снижался ровно, без болтанки и почти без ощущения падения.

Я снова подумал об игле — не пустить ли её в дело. Вспомнив гибель С-118 и то, как местные едва не линчевали одного из экипажа, я на минуту всерьёз об этом задумался. И всё же надежда уйти меня не оставляла.

Лес был справа. Я пробовал управлять стропами, чтобы снести себя к деревьям: доберусь до них — будет хоть какая-то возможность скрыться. Но ветер гулял. Меня сносило то к лесу, то обратно к озеру. Это тревожило: я знал, что, запутавшись в стропах и со всем своим снаряжением, плыть я не смогу.

Оставалось несколько сотен футов. Я заметил маленький автомобиль, катившийся по грунтовой дороге. Он, похоже, шёл за мной следом. Я видел, как он остановился у деревни и из него вышли двое.

Заметил я и почти прямо под собой вспаханное поле, трактор и двух человек. Один сидел на тракторе, другой стоял рядом и собирал хворост.

До леса мне было уже не дотянуть. Озеро я тоже миновал. Зато явилась новая забота: провода.

И вдруг земля рванулась мне навстречу. Провода я прошёл футах в двадцати пяти, приземлившись примерно на таком же расстоянии от трактора, ударился сильно, а тяжёлый ранец повалил меня, и я приложился головой о землю.

Пока один из мужиков гасил купол, другой помог мне встать. Вскоре подоспела и пара из автомобиля; вместе они помогли снять подвесную систему и шлем. Голова болела, в ушах звенело от быстрого спуска.

До деревни было меньше сотни ярдов. Там, должно быть, была школа: к нам вдруг побежали два-три десятка ребятишек, а следом почти столько же взрослых.

Уйти теперь было немыслимо. Пистолет ещё оставался при мне, но нож крепился к подвесной системе, которую с меня сняли.

Все спрашивали меня разом. По-русски я не говорил и потому не понимал их и не мог ответить. Держались они участливо, но и с любопытством. А когда я не отвечал — я не знал даже, как сказать «спасибо», — было видно, что это их озадачивает.

Один из них поднял два пальца, показал на меня, потом в небо. Подняв глаза, я увидел вдалеке и очень высоко одинокий красно-белый парашют. Второго парашюта на моей машине не было. Разглядеть, есть ли под куполом человек, я не мог и решил, что это как-то связано со взрывом: если по мне стреляли ракетой, возможно, так они спускают её первую ступень. Я покачал головой: я один.

Я продолжал молчать и видел, как недоумение сменяется подозрением. Двое взяли меня под руки и подвели к машине. Один, заметив пистолет поверх костюма, потянулся и забрал его. Я не стал ему мешать. Народу к тому времени набралось больше полусотни.

Машина была маленькая. Уложив парашют и ранец в багажник, мне показали на переднее сиденье рядом с водителем. Человек с пистолетом сел справа от меня. Ещё трое или четверо набились назад.

Проезжая деревню, я знаками показал, что хочу пить. Уже часов шесть-семь я ничего не пил, не ел и не курил. К тому же, будучи уверен, что везут меня в милицию, я хотел оттянуть это как можно дольше.

Мне пришло в голову, что, знай я русский, я мог бы выдать себя за советского лётчика и забрать у них машину. Далеко я бы, наверное, не ушёл — раз известно, что самолёт упал и лётчик выпрыгнул, будут и поисковые группы, и заслоны, — но всё же это было бы лучше нынешнего.

Остановившись у какого-то дома, один из них вошёл и вынес стакан воды. Я с благодарностью выпил, но во рту так и осталось сухо. Я подозревал, что я в лёгком шоке. Меня страшно трясло от напряжения, я смертельно устал. Лётчики на редкость чутки к работе собственного сердца. Моё колотилось — далеко за девяносто ударов в минуту.

Оценить я мог только на глазок. Надеть ремешок поверх высотного костюма трудно, и в полёт я часов не брал. И времени я тоже мог только гадать. Взрыв случился на четвёртом часу полёта. С тех пор прошло почти полчаса.

В Будё меня хватиться ещё не могли.

Один из них предложил мне папиросу. Я взял, заметив на пачке знакомую собаку. «Лайка», — сказал он. Я кивнул: понял. Марку назвали в честь пассажирки «Спутника-2». Сигарета была с фильтром и на вкус очень походила на американские.

В кармане лётного комбинезона у меня лежала пачка «Кента». Я её там и оставил.

Тот, кто отобрал у меня пистолет, вынул его из кобуры и разглядывал. В одно и то же мгновение мы увидели одно и то же: на стволе буквы USA. Я понадеялся, что смысл их ему неведом. Но он пальцем вывел эти буквы по пыли на приборной доске и спросил по-русски то, что могло значить только одно: вы американец?

В багажнике лежал мой ранец. А в нём, кроме прочих легко узнаваемых вещей, — полотнище с американским флагом и надписью «Я американец…» на четырнадцати языках, включая русский. Отпираться было бессмысленно. Я кивнул, и разговор вокруг разом оживился. К счастью, враждебным он не казался. Скорее они поздравляли друг друга с такой знатной добычей.

Дорога была грязная — то ли от весенней распутицы, то ли от недавних дождей, — и нас подбрасывало и заносило на колеях. Мне надо было думать ясно и решить, как вести себя дальше.

Беда была в том, что я оказался совершенно не готов. Я полагал, что, как только станет известно о моём исчезновении, объявят какую-нибудь легенду. К несчастью, нам, лётчикам, никто так и не удосужился сказать, какую именно.

Я решил, что на допросе скажу так: вёл метеорологический самолёт из Пакистана в Турцию, отказал компас, и я, по всей видимости, случайно ушёл не в ту сторону. Что мне поверят, я сомневался — я был больше чем в тысяче трёхстах милях в глубине России, — но другого у меня не было.