Он сказал буквально следующее: — Да рассказывайте им всё, они всё равно из вас это вытянут.
Словно предчувствуя наше беспокойство и, быть может, надеясь унять его прежде, чем прозвучат такие вопросы, управление ещё прошлым летом устроило учение по выживанию — если не считать той малости по уходу от преследования на Восточном побережье в начале проекта, первое для большинства из нас со времён службы в ВВС. Нас разбили на несколько групп, вывезли в пустыню с одним лишь парашютом да скудным пайком и оставили там.
Наша группа держалась неплохо. А когда припасы вышли, мы набрели на крестьянское поле сахарной свёклы.
Только потом, размышляя об этом, мы сообразили: явись хозяин с дробовиком да будь он в настроении им воспользоваться — изрядная часть американской программы U-2 в Турции была бы истреблена на месте.
Переждав сильную грозу, мы вышли к деревушке, где нас накормили превосходным, хотя и вполне туземным обедом, а потом, наняв ослов, с шиком доехали до места сбора.
Другой группе повезло меньше. Кто-то из местных, уверяя, что видел людей, спускавшихся с самолётов на парашютах, вызвал турецкую полицию, и та арестовала их как русских шпионов.
Если замысел был в том, чтобы прибавить нам уверенности в себе, учение своей цели решительно не достигло.
За океаном новости поглощаешь жадно — быть может, именно оттого, что их мало. Те газеты, что удаётся достать, вроде «Старз энд страйпс», прочитываешь от корки до корки.
В апреле 1960 года мы знали о предстоящей встрече в верхах, назначенной на следующий месяц в Париже; как и прочее в те дни, мы обсуждали переговоры и надеялись, что из них выйдет что-нибудь путное. Но без оптимизма. Берлинский узел развязываться не желал; судя по всему, что мы читали, Хрущёв твёрдо решил на нём поиграть.
Впрочем, тема была не главная. Не меньше нас занимали победа сенатора Джона Ф. Кеннеди над Хьюбертом Хамфри на предварительных выборах в Висконсине; приезд де Голля в Соединённые Штаты; вывод на орбиту навигационного спутника с мыса Канаверал. Со своей работой, как и с внезапным ростом числа пролётов, мы всё это не связывали.
Тому у нас было своё объяснение.
Никто нам этого не говорил, догадка и только, но нам казалось, что разведка, подозревая, что русские вот-вот справятся с наведением своих ракет, старается впихнуть как можно больше важных целей, пока время ещё есть.
Верной была догадка или нет, напряжения она не убавляла.
Как бы то ни было, первый апрельский полёт, девятого числа, прошёл так же гладко, как и все прежние.
Не было оснований думать, что мой, назначенный на конец месяца, пройдёт иначе. И всё же тревожились мы чуть больше обычного: от всех прежних пролётов он отличался в одном.
Взлетев из пакистанского Пешавара, я должен был пройти три тысячи восемьсот миль до норвежского Будё.
Впервые нам предстояло пересечь Советский Союз насквозь.
Глава четвёртая
Главной причиной, по которой мы до сих пор не пробовали пройти Советский Союз насквозь, было не горючее, а обеспечение. Прежде все пролёты кончались возвращением на ту же базу, с которой начинались. Взлететь с одной, а сесть на другую значило держать две наземные команды: вдвое больше людей, вдвое больше приготовлений и вдвое больше риска засветиться.
Но игра стоила свеч. Задуманный маршрут уводил нас в глубь России дальше, чем мы забирались когда-либо, и проходил над важными целями, которых прежде не снимал никто.
С прибытия в Турцию в 1956 году командиры отряда 10-10 сменились несколько раз. Последним, пришедшим к нам совсем недавно, был полковник ВВС Уильям М. Шелтон. Он и проводил постановку задачи на полёт — в Инджирлике, до нашего отлёта в Пакистан.
Как обычно, речь шла главным образом о навигации.
Взлетев из пакистанского Пешавара, я должен был пройти над Афганистаном и пересечь Гиндукуш — продолжение Гималаев. Уже в Советском Союзе маршрут вёл меня над Душанбе или рядом с ним, над Аральским морем, космодромом Тюратам (русским мысом Канаверал), Челябинском, Свердловском, Кировом, Архангельском, а на Кольском полуострове — над Кандалакшей и Мурманском, откуда мне следовало уходить на север, в Баренцево море, и вдоль северного побережья Норвегии идти к Будё. Так я обходил стороной Финляндию и Швецию.
Полёт занимал девять часов и покрывал около 3800 миль, из них 2900 — над самим Советским Союзом. При взлёте ранним утром и с учётом смены поясов я оказывался в Будё примерно к ночи.
Об этом я и думал рано утром в среду, 27 апреля, укладывая сумку. Если в Будё придётся задержаться на день-другой, понадобятся бритвенный прибор, штатская одежда, документы и деньги. Заглянув в бумажник, я нашёл там немного немецких марок, турецких лир и около сотни долларов. Решив, что этого хватит, я бросил бумажник в дорожную сумку вместе с остальным.
С дозаправкой в Бахрейне дорога в Пакистан занимала часов семь. Барбара, собирая мне еду в полёт, спросила, вернусь ли я к вечеринке.
Я не сразу сообразил, к какой. Осенью 1959 года семейные перебрались из города обратно на базу, и наши вагончики образовали маленький посёлок на краю жилого городка. От близости вечеринки участились. Беда с выпивкой, к несчастью, не только не прошла, но стала хуже. Одну из недавних я пропустил — назавтра был ранний вылет. Барбара пошла всё равно, упала в танце и сломала ногу; нога до сих пор была в гипсе. И всё же она продолжала уверять, что с алкоголем у неё никаких сложностей.
Сложности были. Но я никогда прежде не сталкивался с этим у близких и не знал, как быть. В полёте я умел оставлять личное на земле и целиком уходить в дело, но, уезжая на несколько дней вот так, я за неё тревожился. И не только из-за того, сколько она пьёт, но и из-за того, что она способна натворить, оставшись одна.
Тут я вспомнил. Вечеринка была особая: начальник связи уезжал в Штаты, и ему готовили достойные проводы.
Я заглянул в календарь.
Операция GRAND SLAM, 1 мая 1960 года: рассекреченная карта ЦРУ. Сплошной линией показан пройденный маршрут, пунктиром — намеченное продолжение до Будё, которое пройти не удалось.
Если полёт состоится, как назначено, в четверг двадцать восьмого, я успевал с большим запасом.
Вечеринку назначили только на вечер воскресенья, 1 мая.
Из Турции в Пакистан нас летело больше двадцати человек на турбовинтовом транспортном «Локхид» С-130. Столько людей требовалось на каждый вылет. Кроме командира отряда, штурмана, офицера разведки, врача, старшего механика, механиков, фото- и радиоспециалистов, нужны были связисты, чтобы принять разрешение на полёт, которое шло из Вашингтона через Германию в Турцию, а оттуда шифром по радио в Пакистан.
Устроились в Пешаваре по-походному. Наш ангар стоял на отшибе от остальной базы; там мы и спали на раскладушках и сами варили еду из пайков.
Одно отступление от привычного порядка всё-таки было. Вместо того чтобы пригнать U-2 заранее и держать его в Пешаваре до вылета, мы попробовали новое. Главным образом ради режима, чтобы машина меньше мозолила глаза, её перегоняли в Пешавар накануне вечером, а если полёт не состоится — из-за погоды или по иной причине, — тем же порядком угоняли обратно в Инджирлик.
Машина была лучшая из наших, и это утешало. Если не считать долгого перерыва в пролётах да того, что лететь предстояло через всю Россию, ничем от прежних этот пролёт не отличался. Да и сама мысль о пролёте меня не тревожила. Из первого состава пилотов в Адане я один не перевёлся никуда и не уехал в Штаты. И оттого, что я пробыл там дольше всех, шпионских вылетов — пролётов, «подслушиваний» и «особых» заданий — у меня накопилось больше, чем у любого другого. По числу собственно пролётов мы шли вровень ещё с одним пилотом. Зато позже я мог претендовать на совершенно нежеланное отличие: последний пролёт сделал я.
