Россия трудилась не покладая рук. Трудились и U-2. С этими событиями пролёты приобрели новое и куда большее значение. Что правительство Соединённых Штатов нашими трудами довольно, сделалось очевидно, когда нам объявили: хотя мы и штатские, каждый награждён Крестом лётных заслуг, и в наши военные документы награда внесена.

Ещё одной важной переменой тех лет стал изменившийся взгляд на саму машину. К тому времени было ясно, что инженеры крепко просчитались в оценке надёжности U-2. Самолёт оказался на редкость выносливым: он сносил изрядные издевательства и продолжал прекрасно летать.

Число полётов росло. И когда до конца наших восемнадцатимесячных контрактов оставалось немного, нам предложили продлить их ещё на год.

Чувства у меня были смешанные. Программе я был предан целиком. Я верил в то, что мы делаем, считая это не просто жизненно важным для национальной безопасности: добытые сведения могли когда-нибудь решить, уцелеем мы или нет.

Сомнения мои были личного свойства.

Незадолго до того Барбара перевелась из Афин на авиабазу Уилус в Триполи, Ливия. Время от времени требовалось перегнать в Уилус на осмотр один из наших учебных Т-33; я старался, когда получалось, брать это задание себе. Но брак наш трещал по швам, и осенью 1957 года, вернувшись с Барбарой в Соединённые Штаты, мы заговорили о разводе.

Своих личных дел с управлением я не обсуждал (и здесь они упоминались бы только постольку, поскольку связаны с дальнейшим), но дал понять, что в ноябре, когда контракт истечёт, могу его и не продлить.

И решил так не я один. Ещё несколько женатых пилотов посчитали, что восемнадцати месяцев в разлуке с семьёй более чем достаточно.

Выбора у управления было немного, и оно сдалось: если мы продлим контракты, нам разрешат перевезти семьи в Адану.

Я думал об этом долго. Мне казалось, что многие наши с Барбарой беды идут от долгих разлук. Может быть, вместе мы ещё сумеем спасти этот брак. Во всяком случае, стоило попробовать ещё раз. В развод я не верил — это выглядело сдачей.

Пройдя ещё одно обследование в клинике Лавлейса, я продлил контракт и привёз Барбару в Адану как раз к Рождеству.

С приездом жён жизнь в Инджирлике неизмеримо повеселела — да и кормить стали лучше.

Женатые снимали дома в городе. Вечеринки шли одна за другой. Работа была нервная, и когда выпадал случай отойти, мы брали от него всё. Пилось при этом изрядно. Выпить я любил и своей доли не упускал. Барбара, как я вскоре понял, брала куда больше своей. Пошли ссоры, некрасивые случаи. Не желая по-настоящему признать, что у нас беда, я убеждал себя: обвыкнется на новом месте — и всё пойдёт глаже.

Поскольку в Турции заняться было нечем, отпуска на отдых стали событием, которого ждали. У нас был транспортный С-54, возивший снабжение из Германии. Условились, что на одной неделе он завозит туда семьи, а на следующей забирает. Иногда для жён устраивали поездки по магазинам и достопримечательностям — в Афины, Бейрут, Париж, Неаполь. Многие пилоты купили машины и перегнали их в Адану. Отряд раздобыл лодочку с подвесным мотором. Неподалёку было водохранилище, и к нашим забавам прибавились водные лыжи. Ещё в одну из поездок в Германию мы завели немецкую овчарку, которую назвали Эк. С умножением ближневосточных конфликтов — Суэц в 1956-м, Ливан в 1958-м — Инджирлик приобрёл стратегическое значение и как база, и как перевалочный пункт. Постоянных военных там стало больше, а с ними прибавилось и кое-каких «удобств», включая офицерский клуб, — по сравнению с клубами современных баз убогий, но нашу жизнь он оживил.

Лётчики сознательно старались отделять «дела эскадрильи» от домашнего. Может, кто-нибудь и рассказал жене, чем занимается на самом деле, но я склонен в этом сомневаться. Помимо секретности было и другое соображение: мы не хотели, чтобы жёны тревожились, — а узнай они, чем мы заняты, они бы тревожились непременно.

Догадывался ли кто-нибудь из них — дело, разумеется, иное. По части добывания сведений жёны не уступят ничему, что когда-либо изобретали управление или КГБ.

Никакую тайну не сохранишь вечно. Несмотря на все ухищрения режима, тайна U-2 просачивалась по капле.

Хотя об «ином применении» U-2 уже глухо поминали авиационные обозреватели нескольких американских газет — в том числе «Лос-Анджелес таймс» и нью-йоркской «Джорнал американ», — самое поразительное разоблачение вышло в месте наименее ожидаемом. Журнал «Модел эйрплейн ньюс» в мартовском номере за 1958 год поместил о машине небольшую статью с чертежами. В статье говорилось: «По неподтверждённым слухам, U-2 летают за железный занавес и ведут аэрофотосъёмку».

Узнали мы и по разведывательным каналам, что «Советская авиация», официальная газета советских ВВС, напечатала ряд статей, где упоминался U-2. Его прозвали «чёрной леди шпионажа». Многое в этих статьях было неверно или устарело — скажем, утверждение, будто U-2 летают из Висбадена, — но бдительности мы от этого не потеряли.

U-2 был машиной приметной, а взлетал так, что глаз не отвести, — другой такой в небе не было. Программе пролётов шёл третий год; кроме двух главных баз, Аданы и Ацуги, U-2 время от времени поднимались с аэродромов по всему свету.

Такие полёты не могли долго оставаться незамеченными.

Много ли на самом деле знали русские про нашу часть, отряд 10-10? Обсудив это с офицером разведки, мы решили, что, вероятно, знают немало. Часть была необычная, стоявшая наособицу и летавшая на легко узнаваемой машине. Шпионаж в Турции — ремесло древнее, если и не почтенное. И если советская разведка так хороша, как нам без конца твердила наша собственная, то они, похоже, знали не только сколько у нас самолётов, но и сколько пилотов, да ещё и наши фамилии.

В одном мы были уверены. Что о пролётах им известно, сомнений больше не оставалось. Доказательство было самое неопровержимое. Своими глазами никто из пилотов их не видел, но аппаратура возвращавшихся U-2 показывала: русские уже пускают по нам ракеты, пытаясь достать.

Осенью 1958 года к программе U-2 — вольно или невольно — оказалась причастна ещё одна страна.

В сентябре Советский Союз, после полугодового перерыва, возобновил ядерные испытания, произведя несколько мощных взрывов за Полярным кругом. Летая из норвежского Будё, U-2 брали пробы воздуха и собирали прочие данные об испытаниях. В Будё мы пробыли около трёх недель; погода почти всё время держала нас на земле, и мы вволю порыбачили. Мы предполагали — именно предполагали, — что о нашем присутствии с норвежским правительством как-то условились. Офицер норвежской армии был при нас связным. Похожий порядок существовал и в Пакистане.

Насколько мне известно, преднамеренных пролётов с норвежской земли не совершалось. Правда, перегоняя U-2 обратно в Адану, один пилот случайно заскочил за границу СССР. Он благополучно вернулся обратно — и ему повезло больше, чем двум самолётам ВВС США, допустившим ту же ошибку раньше.

В июне транспортный С-118, везший груз из Турции в Иран, в сильную грозу по недосмотру пересёк границу Советской Армении и был сбит. Девятерых членов экипажа, уцелевших при падении, русские отпустили немногим больше недели спустя. Согласно резкой ноте протеста госдепартамента США, советские МиГи продолжали стрелять по машине, даже когда она горела и пыталась сесть. Кое-кого из экипажа жестоко избили захватившие их крестьяне, а одного чуть не вздёрнули на телеграфном столбе, покуда полиция не отбила его у разъярённой толпы.

В начале сентября ещё один невооружённый транспортный самолёт, на этот раз турбовинтовой С-130, тоже пересёк из Турции границу Советской Армении и был сбит. На сей раз русские вернули тела шести членов экипажа, а на запросы о судьбе остальных одиннадцати не ответили.

Смысл этих случаев от нас не ускользнул.

На нашей высоте МиГи нас беспокоили мало, но мы начинали тревожиться из-за зенитных управляемых ракет.

К тому времени кое-что из «неизвестного» в пролётах U-2 переставало быть неизвестным.