U-2 открыли и куда больше. Накопленные данные доказывали: пока Соединённые Штаты усердно клепали бомбардировщики, русские перенесли главное усилие на ракеты. А по снимкам стартовых позиций и прочим сведениям — вроде добытых в вылетах на радиотехническую разведку — американская разведка сумела определить, как далеко ушла советская техника и в разработке ракет, и в их производстве.

Крупица за крупицей, вылет за вылетом U-2 пробивали и разгоняли туман неведения, который десятилетиями делал Советский Союз тёмной, призрачной страной, и впервые складывали связную картину военной России — до аэродромов, атомных производств, электростанций, нефтехранилищ, верфей подводных лодок, арсеналов, железных дорог, ракетных заводов, стартовых позиций, радиолокационных постов, промышленных узлов, средств ПВО. Много позже газета «Нью-Йорк таймс» назовёт пролёты U-2 «самым успешным разведывательно-шпионским проектом в истории», а Аллен Даллес, возглавлявший в те годы Центральное разведывательное управление, заметит, что U-2 «добывал сведения быстрее, точнее и надёжнее, чем это мог бы сделать любой агент на земле. В известном смысле сравниться с ним могло бы только получение технических документов прямо из советских учреждений и лабораторий. U-2 поднял научную разведку на новую высоту — и не в одном лишь смысле».

Пилотам U-2 такой общей картины не показывали. Нам доставались лишь проблески.

Но и их хватало, чтобы понимать, насколько важно то, что мы делаем.

И чем при этом рискуем.

Главного вопроса по-прежнему никто не задавал.

Возвращаясь с одного из «особых» заданий, я получил записку от полковника Перри. Вымотанный, всё ещё мыслями в только что законченном полёте, я не мог в ней разобраться даже после нескольких прочтений.

Полковник объяснил мне сам, и в голосе его радости не было.

— Ваша жена звонила по вашингтонскому телефону, который вы ей дали, Пауэрс. Сообщила, что летит в Афины и намерена во что бы то ни стало с вами увидеться.

В управлении не хотели, чтобы она находилась поблизости. Но приказать ей вернуться домой не могли. Уговаривать предстояло мне.

Однако Барбара уже всё решила и отступать не собиралась. Она останется в Афинах и найдёт работу. Никакие мои слова её не переубедили бы.

И, надо признаться, я не слишком старался. Тогда мы вовсе не были уверены, что программа пролётов протянет все восемнадцать месяцев. Могло статься, что вернёмся в Штаты куда раньше. А пока — хоть я и прекрасно понимал, что управлению это не понравится, — я не видел веских причин, почему ей нельзя остаться.

Одно меня всё же беспокоило: Барбара была порывиста. Захотев чего-нибудь, она делала это, не считаясь с последствиями. В Штатах, живя с матерью, она была хоть как-то удержана от самых бесшабашных порывов. В Афинах, впервые вдали от дома и вдали от меня, если не считать редких приездов, она оказывалась предоставлена самой себе. И всё же могло выйти, что именно это ей и нужно — выбраться из-под родительского крова и научиться держать себя в руках.

Мы сняли квартиру в Афинах. Она устроилась машинисткой-стенографисткой в одну из контор ВВС. А выкраивая своё свободное время, я мог прилетать к ней почти через выходные.

Хотя операция «Перелёт» вошла в свою колею, сами полёты обыденными так и не сделались.

Через какое-то время, например, отпала надобность повторять на инструктажах, что над «запретной территорией» ни при каких обстоятельствах нельзя выходить на связь и что при вынужденном прыжке или посадке лётчик обязан сделать всё, лишь бы машина не досталась противнику целой. Это знали все, а потому такие вещи опускали и сосредоточивались на главном — навигации. Порядок стал привычным; вот полёты — каждый был новым.

«Накатанных маршрутов» не было. К нескольким целям приходилось возвращаться — интерес к тому, что там делается, не угасал, — но маршрут всякий раз менялся. Мы не верили, что русские уже способны нас сбить; вернейший же способ это выяснить — пройти одной и той же дорогой дважды. Мы избегали малейшего подобия закономерности. Мы нарочно обходили известные радиолокационные и зенитные позиции. Но тем самым брали на себя другой риск — ненароком пройти над теми, о которых разведка не знала ничего.

Мы понимали: рано или поздно у России такая возможность появится. Вопрос был только когда.

Оттого что риск этот был в каждом полёте, пролёты так и не сделались делом привычным.

Ждали ли мы возвращения машины или вели её сами — каждый пролёт вытягивал из нас все жилы.

Глава третья

В 1957 году работа по программе U-2 заметно оживилась.

После того как третий и последний поток закончил подготовку в Уотертауне, открылась новая база U-2 — на этот раз на Дальнем Востоке, в Ацуги, в пятнадцати милях к западу от японской Иокогамы.

Привлекая в Висбадене слишком много внимания, первая группа U-2 перебралась в место поглуше — в Гибельштадт.

Достаточно глухим оно не оказалось.

На взлёте лётчики нередко замечали в конце полосы длинный чёрный лимузин. Проверив номера, охрана управления выяснила, что машина числится за посольством одной из стран за железным занавесом.

Гибельштадт был «засвечен». Вскоре после этого первая и вторая группы U-2 соединились в Адане. Отдельные полёты с западногерманских баз продолжались, но главный упор в Европе сместился теперь на Турцию и её окрестности. К этому времени мы летали не только из Аданы, но иногда и с двух баз в Пакистане — из Лахора и Пешавара. Причин к тому было две. Оттуда ближе до тех целей в Советском Союзе, которые интересовали нас больше всего, а значит, меньше и время полёта, и расход горючего. К тому же из-за суровости местности с её грозными горами это был один из самых слабо прикрытых участков советской границы, и вероятность быть замеченным снижалась.

В 1957 году машину переделывали. Серебристую окраску сменили на сине-чёрную, отчего в полёте её стало ещё труднее разглядеть. И поставили катапультное кресло. До того успешных прыжков с U-2 было мало: если машина выходила из повиновения и сваливалась в штопор, перегрузка — g — вжимала пилота в кабину, и выбраться из неё было почти невозможно. Катапульта должна была эту беду устранить.

Она лишь заменила её другой.

Выяснилось, что на большой высоте пластиковый фонарь кабины, который при катапультировании обычно вышибает верхушкой кресла, промерзает и становится как сталь. Выяснилось это, к несчастью, лишь тогда, когда лётчик попробовал спастись катапультой. Он ударил в фонарь со страшной силой — тот не поддался. Он погиб вместе с машиной.

После этого заряд усилили, а сверху на кресле поставили острые бойки, расположив их так, чтобы удар приходился в самые напряжённые точки фонаря и тот разлетался вдребезги.

Как и многие лётчики, я относился к катапульте с недоверием и терпеть не мог летать на машине с ней. Всё равно что сидеть на заряженном ружье. Бывали случаи — правда, ещё не на U-2, — когда из-за неисправности пилота выстреливало из кабины на взлёте, на посадке или вовсе на стоянке.

От самопроизвольного срабатывания кресло держала «чека». Полагалось выдёргивать её перед взлётом. Я не делал этого никогда, всякий раз выжидая, пока не наберу высоту, на которой у парашюта есть хоть какой-то шанс раскрыться.

Сегодня из большинства самолётов можно благополучно катапультироваться прямо с земли. Во времена операции «Перелёт» дело обстояло иначе. Всё, что ниже двух тысяч футов, считалось сомнительным.

В одном нам везло. Над Россией не случилось ни одного происшествия — даже близко к тому.

Год 1957-й принёс и другие перемены, отголоски которых слышны до сих пор.

Двадцать шестого августа Советский Союз объявил об успешном пуске своей первой межконтинентальной баллистической ракеты.

Четвёртого сентября открылась новая эпоха: на орбиту был выведен первый искусственный спутник Земли.

Месяц спустя, без одного дня, на орбите оказался «Спутник-2» с собакой Лайкой на борту.