Каждый был специалистом в своём деле. Нам, семерым пилотам, поручалась вполне определённая работа. Мы понимали, насколько она важна. И рвались к ней приступить.

Однако пришлось подождать — предстояла ещё дополнительная подготовка.

Хотя на части этих самых U-2 мы летали ещё в Уотертауне, каждую машину после сборки нужно было облетать заново. U-2 не был серийным самолётом, отштампованным из листа. Каждый экземпляр делался вручную и имел свой норов. Один тянул на крыло, другой ел непомерно много топлива, третий был сущим наказанием при посадке. А поскольку никакой уверенности, что на конкретный вылет достанется именно эта машина, не было, пилотам полагалось знать повадки всех.

Много времени уходило на изучение карт России. По большей части они безнадёжно устарели. Частью нашей работы было побыть картографами: увидел новый город, новый военный или промышленный узел, необозначенный аэродром — пометь. Карты мы, по сути, составляли себе сами, по ходу дела.

Раз нельзя было положиться ни на карты, ни на связь со своей частью, мы немало времени слушали советские гражданские радиостанции. Разведка давала их списки с расположением и дальностью, и мы наносили их на карты. С помощью радиокомпаса можно было выходить на них в полёте и получать навигационные привязки.

По мере того как разрабатывалась и присылалась новая аппаратура — а шло это непрерывно, — нам приходилось досконально её осваивать. Проверять надо было и личное снаряжение, которое мы брали с собой, вроде аварийного комплекта.

Почти всё оно помещалось в ранце под сиденьем. Там были складная спасательная лодка, одежда, вода и пища на ограниченный срок, компас, сигнальные ракеты, спички, состав для розжига сырых дров, а ещё аптечка с обычным набором: морфин, бинты, перевязочный материал, обезболивающие таблетки, средство для обеззараживания воды.

Одежда была добротным зимним охотничьим снаряжением. С первого взгляда мне подумалось, что она не только не выглядит русской, но и, пожалуй, добротнее той, в какой ходит самый справный русский охотник. И уж точно не годится, если хочешь незаметно раствориться в толпе.

Вкладывали туда и большое шёлковое полотнище с американским флагом и надписью: «Я американец и не говорю на вашем языке. Мне нужны пища, кров, помощь. Я не причиню вам вреда. Я не держу зла на ваш народ. Если вы поможете мне, вы будете вознаграждены». Текст был на четырнадцати языках.

Кроме того, в ранце лежали 7500 советских рублей; две дюжины золотых наполеондоров (исходили, видимо, из того, что, хоть по-русски мы и не говорим, золото — язык всемирный); и, для мены, набор наручных часов и золотых колец.

Как и сам ранец, который пристёгивался к пилоту и брался во все полёты, каковы бы ни были их цели, ещё два предмета полагались всегда: охотничий нож и пистолет.

Нож был обычной принадлежностью аварийного набора: перерезать стропы, если повиснешь на дереве, распороть купол на спальный мешок, настругать щепы для костра.

Пистолет был изготовлен по особому заказу фирмой «Хай стандард». Калибр .22, удлинённый ствол с глушителем на конце. Хотя на службе я имел разряд «эксперт», навык был растерян, и я время от времени постреливал на стрельбище. Глушитель, разумеется, съедал скорость пули, но точность оказалась куда выше, чем я ожидал. Совсем бесшумным он не был, но тише настолько, что подстрелить кролика можно было, не подняв на ноги всю округу. Впрочем, при калибре .22 оружием защиты его не назовёшь.

Кроме патронов в магазине, в ранце лежало ещё около двухсот штук.

Только в сентябре я выполнил свой первый вылет на радиотехническую разведку вдоль границ России: специальная аппаратура слушала и записывала частоты советских радиолокаторов и радиостанций. Маршруты таких полётов менялись. Обычно мы шли из Турции на восток вдоль южной границы Советского Союза, над Ираном и Афганистаном, до Пакистана и обратно. Летали и вдоль Чёрного моря, а иногда на запад до самой Албании, но никогда не углублялись, держась мористее, над международными водами. Наш участок был южным сектором русского периметра; северный и западный, надо полагать, закрывала группа U-2 в Германии.

Поскольку эти «подслушивающие» вылеты со временем стали делом довольно обыденным, их значение принято было преуменьшать, но во многом они стоили пролётов: добытые данные позволяли Соединённым Штатам точно определять, скажем, расположение советской противовоздушной обороны и оценивать её действенность.

Особенно занимали нас советские пуски ракет. Почему-то многие из них приходились на ночь, и с нашей высоты зрелище нередко было великолепное: небо озарялось на сотни миль. Когда пуск удавался.

Многие ракеты так и не уходили со стола, а иные взрывались сразу после старта.

Но «неудач» не бывало.

Когда Соединённые Штаты готовили крупный пуск, о нём трубили заранее, вплоть до прямой трансляции. И если он проваливался, об этом узнавал весь свет. Русские же о своих пусках сообщали только задним числом, да и то лишь об удачных и лишь когда это было им на руку. В итоге выходило, что у Соединённых Штатов сплошные провалы, а у России — ни одного.

Мы, благодаря своим полётам, знали, как обстоит дело на самом деле.

Разведданные о пусках ракет были у нас тогда превосходные. Мы знали за несколько дней, когда назначен очередной. Своих источников разведка с нами не обсуждала, но мы догадывались, что при прослушивании — и с U-2, и с наземных постов — мы ловим сам предстартовый отсчёт, занимавший в те годы несколько суток.

Аппаратура, которую мы брали в такие вылеты, была весьма хитроумной. Один блок включался сам, едва в эфире появлялась частота пуска, и собирал все команды, передававшиеся ракете. Ценность этого для наших учёных была очевидна.

На всех таких полётах действовало непреложное правило: не углубляться, даже случайно. Когда приходило время пересечь границу и нарушить русское воздушное пространство, это делалось ради дела.

Хватало и других полётов, в том числе метеорологических. Куда больше чем прикрытие, они дали множество прежде недоступных сведений о состоянии атмосферы. Случалось нам — например, после советского ядерного испытания — брать и пробы воздуха. Собранное вместе с прочими данными позволяло определить тип взрыва, его место, мощность, характер выпадений и так далее.

Впрочем, из-за нашего положения относительно господствующих ветров этим мы занимались меньше, чем U-2, летавшие над Аляской, а позже над Японией и Австралией.

Были и другие «особые» задания.

Работа была важная, мы это знали. Но не та, ради которой нас сюда прислали.

Быт в Инджирлике мало отличался от уотертаунского, с одним существенным изъяном: кормили куда хуже.

Жили опять же в вагончиках, по два пилота на вагончик. В каждом крохотная гостиная, кухонька, ванная и две кровати — маленькая и средняя (жребий выпал мне). На базе был маленький военторг, но товару в нём почти не бывало. Иногда, для разнообразия, мы выбирались вечером в Адану — выпить и поужинать. Безопасно поесть можно было в одном-единственном месте, в ресторане над гостиницей. Рассказов о перерезанных глотках и грабежах ходило довольно, так что по улицам ночью мы почти не бродили, а если и бродили, то группой.

И всё-таки без острых случаев не обошлось. В сотне миль от Аданы течёт, должно быть, одна из лучших форелевых рек на свете. В одной такой поездке — которую я, к счастью, пропустил — наши проснулись и обнаружили, что ночью их навестили курды, кочевники, что бродят по дуге от Персидского залива до Турции. Воры отменные, они унесли не только снасти, фотоаппараты, снедь и одежду, но и одеяла с моих приятелей. По счастью, во время налёта никто не проснулся: к человеческой жизни курды относятся весьма легко.

Как-то под вечер я увидел в миле-другой от базы один из их караванов — цепочку примерно из сотни верблюдов, шедшую по гребню и вычерченную на фоне заката. Ожившая древняя Персия, разительный контраст нашей электронике двадцатого века.