«Скорей бы ночь иссякла, испарилась…» Скорей бы ночь иссякла, испарилась, Привиденное рухнуло внахлёст И темнота, выдавливая милость, Последней тени утащила хвост. Избавлюсь от прислушиваний к тику Стареющих, но бодреньких часов, В сердцах взывая к солнечному блику — Сжечь тягостную киноленту снов Дотла, до пепла и развеять пепел, Иную встраивая в утро суть, Где – крови жаждущий над стадом слепень, Где – стадо жаждущее отдохнуть От неизбежных жалящих налётов, Им уготованным в горячие часы; Потом – туда, опушкой с поворотом, К уложенному в вечер на весы Теней со светом, встроенных друг в друга, На долгожданный, сладкий водопой, Со вкусом пережёванного луга, С нависшей успокоить тело тьмой. В меня мой сон выплёскивает явью, Захватывает, вертит, носит, лжёт, Он – гимн разлившемуся разнотравью, Где я, непробуждённый идиот, Всё жду, чтоб ночь иссякла, испарилась, Привиденное рухнуло внахлёст И темнота, выдавливая милость, Последней тени утащила хвост. «Забвение, забудь про нас…»
Забвение, забудь про нас — Сундук свой отодвинь бездонный, Оставь реки мерцающий атлас И долгий-долгий луг зелёный, И ноги – утренне босые, Их тени – утренне косые. Забвение, про нас – забудь, Оставь нам долгие прогулки Пусть не сейчас, когда‐нибудь, В места олив и гротов гулких, Где жизнь живого – антреприза В шумах живительного бриза, Забвение, забудь нас, про Нашу просьбу расшуми ветрами, Гоняющих орлиное перо, Зависшее над замершими нами, Зовя не упустить из вида Себя – ниспосланного гида. «Размажем сопли по стеклу…» Размажем сопли по стеклу И выжжем прямодушным гневом Всю чернокнижную хулу На нас несущуюся мемом, Всегда безликим в соцсетях, Сморкающимся мимоходом Под пляску на чужих костях, Провозгласив себя народом. Кто прав – узнается потом, После свистящих перепалок — На повороте, на крутом, Нас догоняющих мигалок. Растёт и множится всегда, В нас праведная справедливость, Когда грозит одна беда, Когда вокруг всё заискрилось. Живёт, живёт социализм Особой верой – верой в веру: Необходимый катаклизм Возносит нас из эры в эру. «Не могу надышаться тобой…» Не могу надышаться тобой, Задыхаюсь от странного страха, Что казнён будет цвет голубой, Что ночная готовится плаха — Мир цветной станет бледен и сер, Но в глазах твоих близких, кошачьих, Вековечные сполохи сфер Ожиданий внебрачных и брачных — Выжигают мой страх, веселясь Над моей слепотой заблуждений. Наша связь – объяснимая вязь Неуёмности чувственных бдений. Не рассказывай мне никогда О своей приключенческой прыти Не со мной, для меня ты – вода Новизны повторённых событий. «Половина страны на войне…» Половина страны на войне, Половина восторженно пляшет. Но страну, уже в этой стране, Доведётся опять делать нашей Вновь тому, кто был верным всегда Той земле, где лежат его предки. Вифлеемская наша звезда, Укажи, чьи мы листья и ветки; Сохрани наши души от тех, Кто давно нам чужие, но рядом; Укрепи нас на пепельный снег, Очищающий землю зарядом; Шум лесов обновлённых и трав Возврати к голосам первородным, Где в доспехах божественных прав Будет жизнь по законам природным: Всё сначала – к началу начал, К чистоте поновлённой и близкой, Чтобы зверь в нас уже не рычал — Не тащил за наполненной миской. Половина страны – без войны, А другая воюет за эту. Зреет будущее у страны Только той, что живёт по Завету. Григорий Петрович рассказ «Если Вы, проснувшись утром, почувствовали, что у вас ничего не болит, значит, одно из двух: либо вы уже умерли, либо вы еще не проснулись». Григорий Горин Григорий Петрович Лобок проснулся, вернее проснулся наполовину. В нём жило две равноценные половины – сюжет сна и ясное осознание, где он находится. А находился он в своей постели, у себя в квартирке, хотя и двухкомнатной. Отрывать от себя сон очень не хотелось, и он удерживал его, цепко прокручивая киноленту то вперёд, то назад, чтобы кадры запомнились. А снилось ему вот что: он в постели, лежит на правом боку, голый и прижимается к нему девушка, такая тоненькая, свеженькая, грудь зрелая, упругая и удобная, поскольку поместилась в его растопыренной пригоршне по-хозяйски и с доверием, чего не скажешь о её хозяйке, повернувшейся к Григорию Петровичу спиной и прижавшись, даже вжавшись в его живот и грудь, а ягодицами просто оккупировала его пах. Ягодицы тоже были налитые и трепетные. Но дальше происходило странное – девушка не разрешала ему шевелиться, угрожая уйти, сообщая это словами, но не произнося их. А шевелиться хотелось, очень хотелось тем более, что было чем – из него вырос крепчайший, нетерпеливый парламентёр, и упёрся в упругие ягодицы соблазнительницы. Но она молчала и не реагировала, а продолжала мелкими движениями и словами, почему‐то звучащими в голове Григория, давать понять – нет и нет.
|
