Наша учительница Зинаида Ивановна была молода и сентиментальна, ее беленький кружевной воротничок постоянно трепетал от учительского молодого комсомольского волнения. У нее были свои любимчики в классе, например, Светка Теплова, мать которой дарила ей большую редкость — авторучки, которые тогда назывались самописки. Некстати мне приходит в голову хулиганская загадка, очень распространенная в те времена в нашем дворе, а также в пионерском лагере: «Повыше колена, пониже пупка висит самописка и два пузырька». Чувствительная Зинаида Иванна очень переживала за успехи нашего 2 «Б». Когда она чему-нибудь огорчалась, она садилась за учительский стол и, подперев руками свои румяные щечки, плакала, низко склонивши над столом темно-русую учительскую голову, перевитую толстыми русыми косами и расчесанную ото лба до затылка на прямой пробор. Мы не могли спокойно видеть этот склоненный чистый невинный проборчик: мы все дружно начинали рыдать. Я думаю, 20-летняя комсомолка Зинаида Иванна не была лишена какого-то эротического садизма. И когда весь класс начинал биться в рыданиях и размазывать слезы и сопли по черным крышкам покорябанных парт, она потихонечку успокаивалась и, нежно всхлипывая, говорила нам: «Я думаю, девочки, вы больше не будете себя ТАК вести?» — «Не будем!» — задыхались мы, хотя сейчас, побей меня Бог, я никак не могу вспомнить ни одной мало-мальски веской причины для таких коллективных безутешных скорбей, когда все население нашего класса, состоявшее сплошь из одних девочек (то были времена раздельного обучения), изливалось и истерично билось, подстегиваемое необоримым жалостным сочувствием к горячо любимой учительнице. Помню еще, что учительница частенько заставляла нас при этом стоять за партами. И помню, как мы, обессиленные горем, еле держались на наших восьмилетних худосочных ножках в чулочках с резинками (время-то было послевоенное, питание плоховатое, вернее, просто мерзопакостное).

Учились мы тогда в Плетешковском переулке в маленькой двухэтажной школке, более похожей на детский сад, чем на школу. На переменах мы выбегали во двор, где бесновались, прыгали в классики через веревочку и общались с общешкольной подругой Сарой, придурковатой евреечкой, доброй, полупаралитичной. Плетешковский переулок выходил как раз к Елоховскому храму, куда некоторые наши ученицы таскались на Пасху со своими бабками святить куличи в марлевых узелках, с синими и красными бумажными цветами на проволочных ножках. Но вернемся к письмам. Наивысший предмет письменных вожделений граждан всего Советского Союза составлял один человек. Иосиф Виссарионович Сталин. На каждом заводском или фабричном собрании, о чем постоянно сообщалось по радио, принималось и читалось вслух письменное обращение к товарищу Сталину о том, что трудящиеся или служащие той или иной фабрики или завода намерены трудиться все лучше и лучше, выполнять пятилетку быстрее и быстрее, чтобы наша жизнь становилась все краше и краше. Это всегда начиналось: «Дорогой Иосиф Виссарионович!» или просто «Дорогой товарищ Сталин!». Целые города и поселки писали письма товарищу Сталину. Миллионы советских граждан посылали вождю объяснение в верности и любви, и мы с Рыжанской не избегли этой участи. «Давай напишем письмо Сталину», — как-то сказала я Рыжанской с замиранием сердца. «Давай», — сначала захихикала, а потом задохнулась она. «Я буду писать, у меня почерк лучше». Мы сели за стол и, исполненные важной торжественности, накарябали на листе в косую линейку: «Дорогой товарищ Сталин! Вам пишут ученицы 3 «Б» Ирина Шимес и Ирина Рыжанская. Спасибо Вам, Иосиф Виссарионович, за наше счастливое детство! Мы учимся на хорошо и отлично. Мы даем Вам слово, что будем учиться только на отлично…» — тут мы стали думать. Мы хотели пожаловаться на то, что советский народ плохо относится к людям еврейской национальности. Нам это было обидно и казалось несправедливым. От лица еврейского населения нашей страны мы решили исправить эту несправедливость, о которой вряд ли догадывался наш вождь. Мы написали: «Некоторые девочки в нашем классе плохо относятся к евреям», — причем слово «евреи» мы написали через «и», потому что мы понятия не имели, как его писать, — это слово не встречалось ни в каких напечатанных текстах), но тут же мы испугались, как бы товарищ Сталин не посадил этих плохих девочек в тюрьму, и мы будем в этом виноваты. А нам не хотелось омрачать лучезарность общения с вождем всей земли. Поэтому мы все плохое зачеркнули и снова написали: «Спасибо Вам, товарищ Сталин, за наше счастливое детство!» И подписались: ученицы 3 «Б» Ирина Шимес и Ирина Рыжанская. Я раза три заново переписывала это письмо круглым и ровным почерком. От пережитого волнения нам обеим захотелось в уборную, и мы немедленно отправились туда, захватив с собой письмо. Там, чтобы не отвлекаясь совершить положенный и тщательно разработанный анальный ритуал, мы сунули письмо в мешок для туалетных бумаг, где и в помине не было туалетной бумаги, а были какие-то мерзкие идеологические огрызки московских газет «Труд», «Комсомолец», «Гудок», «Известия», которыми подтиралась вся страна. Отступя немного, я вспоминаю, что уже тогда не хотела прославиться и чтоб мое фото напечатали в газете, как мечтали многие мои одноклассницы, потому что живо представляла себе, как моим размноженным лицом будут подтирать задницы советские рабочие и служащие. Итак, мы сунули письмо в грязный мешок, сшитый из грубой мешковины и для красоты обшитый красной лентой, и стали заниматься излюбленным действом. Мы настолько увлеклись, что забыли про письмо и про наше счастливое детство. Малолетняя эротика вышибла на время из наших голов высокодуховное возвышенное чувство к товарищу Сталину и наше обещание стать отличниками в учебе. Потом мы спохватились, бросились в туалет, стали лихорадочно копаться в грязных газетах, но письма не нашли. Я уже с ужасом представляла, как наше письмо вслух читают соседки на открытом квартирном собрании, как все смеются над нами, порицают нас за нашу дерзость, упрекают, что мы могли оставить ЭТО в таком месте, как вдруг я все-таки выудила наше совершенно уже в конец измятое любодейное письмо. Переписывать его в четвертый раз мне не захотелось, мы разгладили его руками, положили в желтый конверт с портретом летчика-испытателя, долго слюнями заклеивали его, размазали эти детские восторженные слюни по всему конверту, смазали фиолетовые чернила, которыми был написан адрес: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину». И перемазали морды в слюнях и чернилах, заляпали гордый конверт отпечатками немытых пальцев, но другого конверта у нас не было, восторг и вдохновение тоже поубавились, импульсивное стремление стать отличниками учебы и поблагодарить тов. Сталина за наше счастливое детство сменилось прежней и всегдашней бесшабашностью, мы плюнули на красоту, отправились на почту, где случайный дряблый старикан помог нам опустить письмо в щель почтового ящика, до которой мы никак не могли дотянуться. Старикашка нежно и сусально-вежливо поинтересовался, близоруко принимая в закапанные старческими пятнышками руки наше изделие: «Письмо написали, девчата? Молодцы какие. А кому?»

— Дяде, — закодированно и надменно сообщила я, очень довольная своей хитростью, хотя на конверте среди следов соплей, слюней и клякс вполне сносно все еще можно было прочесть мистическое заклинание.

А потом я долго ждала ответа, обратный адрес на письме был обозначен мой. А как же? Я была главная в нашей дружбе. Хотя мой папаша и смеялся постоянно над этой дружбой и, перетасовав командные посты, иронически именовал мою подругу Вождь. Он вообще всячески и потихоньку шутил над Рыжанской, как, впрочем, и вся моя семья. Вечно все плели ей небылицы, и она всему верила. Как, например, однажды мой брат сообщил ей, что в нашей коммунальной ванной плавает заспиртованная нога Гитлера, привезенная с войны из Берлина дядей Лозиком в качестве трофея. Рыжанская перепугалась и сразу же стала скрести обгрызанными ногтями дверь нашей ванной, в которой в это время сосед Яков Денисыч мыл свою жену Марь Иванну, звонко шлепая ее по каким-то невидимым нам местам, плотоядно хихикая сквозь лившуюся из колонки струю и приговаривая: «Ах ты, Муськин! Ах ты, Муськин! Ах ты, мой Пупсятник!», на что Муськин сексуально взвизгивала и в свою очередь, видимо, щипала Якова Денисыча за что-то укромное, отчего тот принимался изрыгать уже совсем утробные словосочетания и любострастно бормотать: «Уй, нахалка! Уй, бл… любимушка моя!»